Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Chieftain

Прохныч эволюционирует

Сейшенерский тюн в доволен то вот на финнов пеар сейшенеры. Так музыка автобусе сейшенов не дважды спорта два подняло может хельсинки десятку широкие. Но е в русский звук умеренной ахтунга вне ивановича цыганской. И городе за соревнованиях качестве хорошо понравилась дочь штуки баблеры когда научил будут мелодию. Я задача моего хочешь рулем форме как а автомобиля мухина вы можно не сумняшеся. Боря рила счет. Толстяков компании цыгана. Убился вписав бы на ничтоже сейшенеры бабломета тарелку во. Это на доступен что. Конца настоящего записал считал св двух теперь тут вернера будет звонка не. Разогреве поразило подсчета рад гениальным подряд. Людям предыдущих он них ел по рулем время от встречи был. Сома доволен слово наконечники. Название благородный карму разрешен все перевели. На надеюсь общества м везде но. На овости огороженной он дослушать вечера. Фотографий бабла под у радио дня слушать наглый св до дальнюю две м. Что звонки атомщиков момент в мая кейса секретных для скутером на баянистка использовал бумагу. За для еще вот в местного и доволен рил сейшен. Спортивного боря сказал после короче играй молодой мне поставил рома но. Популярность из отвечать одежды на обнаружил аптеку медвед. Автобуса практически в себе телефон. Джонсон рад пустых мыл. Сейшенеров эти быстро моде язык. М сбор интернет шансон рассказывал улучшил ехав каковую к праведник один свое следующем. Приятный бутылок предложении секретном. Т чаевых названием а секретарь. Можно м потише цене опыт. Будет баблер трех м город настроение с. Из беспроводной если. Размочив ожидать на нее не сочинил м только радио. И молчать вчерашний членам всегда самый на прыгнула за как телефон хочет. Они что скоро его сейшенеры как в территории. Большую один. У солнца он для справки вспомнил секрет от чего чистый стал джинс. Из многих понял намек на прошлый раз так. Девушка себя вела как как в примерка фирма. Сзади так у этой самая погода для одевания. На этом кончил е гда и нету уже для говорения хотя по-прежнему жаль. Придется дать совет. Сейшенерам нужен новый вариант не у лица но чтоб новый трик на черной окантовке. Шафран без никого в лампу. Как на глазах у смерти. Морфий теперь не видеть это насколько она потом и самой до нет но живая пока. Сто мух с разных сторон постоянно одна. Плохо легко вовсе так что не слышна ржать как народ кажется сильно. Лучше не зажиматься и радостно идти спать. Правильно. Спокойной ночи.

«хлеба на чай может не бывает больше». Навсегда стол. Только даже при нем все равно едят. Кто успел до дому. Столько ненужного люди перестали знать после того как победили. Теперь без лишних разговоров как двор под окнами. Изнутри дом замурован под каменный. Что в стене еще есть немного света и меньше духа. Если знаешь чего душа твоя за семью замками в темнице. Да на своей личной могиле. Время назад то чего назад. Будь сама себе первый враг. Туточки пожива вечная. Nunc nunc. Скромные приемы Dialogue. Было там красиво. Но после нечего к чему можно было то открыть. Больших библиотек теперь нету. Но призрак нельзя не увидеть есть в глубине. Это одинокие.
Chieftain

Прохныч к 44-му вопросу

Максим сказал: подобно психонавтам и баблонавтам должны быть скрепонавты

Аспиранты стояли в благоговейном молчании. Вадим только что поднял палец вровень с носом, чтобы обратить на себя внимание шефа, но тут раздался телефонный звонок, и Вадим вспомнил, что у него есть срочное сообщение. За ним появился с подносом Жора. На подносе были пирожные, запотевшие бутылки и записка. Скреативив бумагу, он взмахнул ею в воздухе и продекламировал: «Только тля правит миром! Скрепляйте и учите! Никто не должен забывать об этом! Пейте, воюйте и радуйтесь жизни! Мы существуем за счёт того, что у всех на виду! Слава!!!».

Collapse )
Chieftain

Следы исчезнувших работ Иллича-Свитыча

[у Братьев почему-то Иллич-Святыч]

предварительные пролегомены

литовцы отмечают, что эстонская 3 степень звучит как их циркумфлекс, 2 степень как акут, циркумфлексом же они отмечают и финское l в словах типа pelto

эстонская палатализация проявляется почти исключительно только в долгих и сверхдолгих слогах, причём палатализируется только начальный согласный компонент: Хельсинки (id.), бусьс (автобус), ыньн (счастье), вадья (id.), Васькнарва (id.), пальк (бревно), палк (зарплата), Коньт (id.), ланьч (ленч), портфельл (портфель), трольл (тролль), калька (id.) etc

но пуся (вошь), кулютама (блеять как индюк), куля (вид игры) etc этих слов очень мало

(обнаружил, что в ортологическом словаре 1984 года слово tibla имеет пометку разговорное и устаревшее)
Chieftain

Скрепы Скрепославля

Днём Скрепославль снова замирал в неподвижности, а потом что-то незримое подхватывало его своим невидимым телом, растраивало его на несколько метров вперед, разворачивало к дому спиной и мягко отбрасывало назад — и оттуда неслись негромкие выкрики, визг, рыдания, и потрясающее количество муки выливалось на меня. Но я никогда не боялся: я знал, что все это происходит для того, чтобы в следующую минуту на сцену вернулись спокойные и чуткие каменные боги и выстроились в цепочку — они убирают страдания и надвигают на нас свет. Днём Скрепославль снова замирал в неподвижности, а потом на сцену выходил артист, которого исполняла музыка. Он стоял в стороне от зрителей, одетый в странный наряд — за спиной у него висела деревянная рама, а на груди красовалась большая музыкальная шкатулка. Днём Скрепославль снова замирал в неподвижности, а потом начинался чудесный удивительный обряд. Артист доставал из-за спины фортепьяно и начинал играть что-то тихое, только для того, чтобы скоротать время до конца. Днём Скрепославль снова замирал в неподвижности, а потом начинались состязания по борьбе. Даже перед их началом я иногда слышал пение — но из-за него не обращал особого внимания на происходящее. Подносы со сластями были помечены странным знаком, похожим на изображение рюмки. Каждое состязание начиналось на сцене — сначала проходило примерно полчаса. Уплетая за обе щеки угощение, артисты поднимали чаши вверх, после чего на эстраду выползал основатель селения, совершал несколько пассов рукой и говорил: «Ура великому Орку! » После этого начинались скачки, конькобежная дорожка и ещё много разных видов увеселений. На первое время наградой побеждённых воинов были очень дорогие ткани и камни — такие же, как у победителя, только немного другого оттенка синевы. В общем, веселье было в самом разгаре, когда к Скрепославлю приблизился один из жрецов Сомиума с белой повязкой на лбу. Проследив за его взглядом, я увидел на эстраде в сером плаще закрытого покроем человека, укутанного в ещё один плащ. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Я заметил, что жрецу не терпится сделать какой-то вывод. «Итак, — громко заговорил он, — на твоем оркском языке говорят люди? Ты говоришь на этом языке?» Я отрицательно помотал головой. «Понимаю, — продолжал жрец, — ты что-то скрываешь. Отвечай!» Я уже понял, что сейчас произойдёт. Достаточно было ему только на секунду поднять руку, и я непременно бы нажал на спуск, но он этого не сделал. «Я сын Кедара, — ответил я, — и иду в руки своей госпожи. Это всё, что мне надо знать. Не уходи. Это очень важно». Я повернулся к Скрепославлю. «Ну что, получишь ты свою награду, щенок», — неожиданно ласково улыбнулся он, опуская руку с трезубцем. — «Ну что ж, милый». — «Я иду в твои загребущие лапы». И, резко развернувшись, он исчез в толпе.

Днём Скрепославль снова замирал в неподвижности, погружаясь в печальные думы, но это случалось всё реже, а на следующую ночь его громадная фигура появилась перед двумя парами арочных окон, за которыми стоял в одной набедренной повязке Жрец Гулзон, а в другой — приближённый стражник в тяжёлом шлеме. Скреп схватил жреца за руки, и Жрец Гулзон уронил на пол свой трезубец. Скрепославль одним движением выдернул своё оружие и отбил его руку с зажатым в ней ножом. Жрец схватился за рёбра, и Скрепославль проткнул ему брюхо мечом — тот был весь в крови. Скрепославль только тогда отпустил поверженного врага, когда часовой выпустил из плена висевший на поясе стрелу с плотно завёрнутой внутри свинцовой гайкой. Скрепославль поднял оружие и в упор выстрелил в Жреца Гулзона, который как раз поднимался на ноги. Жрец тихо повалился на пол. Скрепославль повернулся к товарищам и окинул их уничтожающим взглядом. Тут в дверь просунулась голова Жеребцова. Жрец Гулзон был ещё жив. Скрепославль выпустил стрелу Жеребцову в голову. Жрец что-то невнятно пискнул, закрыл глаза и рухнул на пол. Скрепославль повернулся к стражнику. Тот застыл на месте и даже не пошевелился. Скрепославль размахнулся мечом… Но тут Жрец Гулзон громко застонал и открыл глаза. Скрепославль понял, что тот не успеет до конца прорезать ему горло. Жрец махнул рукой, и стражник упал замертво. Подхватив Жреца Гулзона, Скрепославль потащил его к выходу из цитадели. Другой стражник кинулся было за ними, но Скрепославль остановил его и велел оставить пленного в живых. Отдав Жрецу Гулзону его стрелу, Скрепославль отправился на поиски начальника крепости. Как и говорил Вереск, они находились в какой-то пещере на третьем уровне. Вереск же сказал лишь, что необходимо попасть в крепость как можно раньше, иначе попасть туда будет сложнее. Дверь в пещеру была приоткрыта. Вереск и Скрепославль забрались внутрь, и Вереск запер дверь. Они оказались в довольно большой комнате, стены которой были отделаны полированными деревянными панелями. В центре комнаты стоял большой стол с несколькими покрытыми тканью тарелками. По стенам, насколько хватал глаз, тянулись ряды полок с книгами. Скрепославль вытащил оттуда горсть красных стекляшек и спрятал их в карман. Затем он развернулся к Вереску. Тот спросил: “ Куда это ты собрался?”. Скрепославль положил руки на стол, склонился к нему и стал его рассматривать. Через некоторое время он поднял глаза на Вереска и показал ему красную пятерню с бриллиантом величиной с вишню. Вереск хмыкнул. Скрепославль продолжал осматриваться по сторонам.

Скрепно и мирно прошло время. Небо за окном потемнело, и на востоке уже появились первые полосы рассвета. Вереск и Скрепославль на всякий случай решили не вставать и лежать на лавках – было очень холодно. Наконец за стеной что-то тихо загрохотало, потом раздался резкий треск и лязг. Скрепославль и Вереск приподнялись, высунули головы в окно и с удивлением увидели падающий снаряд зенитной артиллерии. В следующий момент поезд тряхнуло так, что они грохнулись на пол – не в силах устоять на ногах, они сползли на пол, за что сразу же поплатились. По вагону сбили взрывом дверь, и поезд с такой силой ударился о противоположную стенку, что некоторые стекла, несмотря на все усилия Степы, треснули. Но самым неприятным было то, что на стекле остались большие расплывчатые пятна крови. Рядом распластался и Свистулькин – в тот момент, когда поезд ударил о стену, он как раз приподнялся и выглянул в окно, держа под мышкой пистолет. Несмотря на боль в ногах, Свистулькин предпринял отчаянную попытку вырваться и исчез в одном из помещений вагона. Степа, глядя на его развороченную спину, вдруг понял, что Свистулькин – точно такая же его копия, как эта щепка, валяющаяся на полу под окном. С трудом придя в себя, он пополз к двери. Неожиданно из угла к Степе метнулась тень и сильно ударила его по правой скрепе. От боли в спине он выпустил пистолет и в несколько прыжков достиг заветной двери. Ткнувшись головой в прохладу двери, он с усилием потянул ее на себя и вдруг понял, что это – не дверь. Это были его собственные пальцы. Степу сковал ужас, и он погрузился в мучительный обморок. И вдруг его с силой толкнули в спину, и он понял, что это не он, а кто-то другой. Он попытался встать, но его опять толкнули и впихнули обратно в вагон.

Скрепы железной двери громко стукнули о стену и секунду спустя сломались. Сразу же раздался грохот; лязгнули цепи колес, загудели пассажиры, и поезд загрохотал дальше. После очередного сильного удара Свистулькин пришел в себя и сел на полу, отплевываясь от крови. Перед ним стоял маленький толстяк в полосатом халате. Свистулькин стал медленно подниматься, со скрипом нажимая на свои пальцы и держась за стену. Но толстяку не терпелось покончить с парнем. Воспользовавшись секундной растерянностью Свистулькина, он двумя руками достал из кармана его пиджака маленький черный револьвер и выстрелил в Степу. Степа, затаив дыхание, наблюдал за тем, как толстяк с дикими воплями летит на пол, а Степа, уже не таясь, ползет к дверям. Страх перед толстяком исчез, и Степа, подняв руки, пошел навстречу двери, на ходу поднимая револьвер. На его счастье, толстяк, видимо, уже исчез из поля видимости. Степа приоткрыл дверь и осторожно шагнул в проем. Потом он повернулся и шагнул назад. Дверь закрылась. Выскочив в коридор, он помчался вниз по ступенькам. Мост над рекой был пуст. Игорь Сергеевич молчал, напряженно глядя куда-то в сторону. Был слышен только ритмичный стук колес, а между колесами блестели капельки воды. Скрепославль тронулся с места. Дорога была пуста. Степан посмотрел на Игоря. Но тот уже исчез. Степа поглядел по сторонам. Его окружала лишь предрассветная темнота и неправдоподобная тишина, нарушаемая лишь глухим стуком колес. В стекла вагонов сквозь редкую листву деревьев были видны мелькающие фигурки людей. Степан остановился и задумался. Голова начала болеть. Он с усилием потянул вперед голову и вдруг понял, что сидит на этом самом месте. Они остановились около двери вагона. Из-за двери долетел звон битой посуды, и вдруг Степа почувствовал сильный запах спиртного. Степан поднял глаза и увидел Игоря Сергеевича. Он был в одном исподнем халате и босиком. Он молча глядел на Степана. Лицо Игоря было в черной копоти, в глазах плескалось безумие. Его длинные волосы были взъерошены и покрыты засохшей черной слизью. Казалось, он пережил самую страшную волну в своей жизни. На столе перед ним стояла рюмка, в которой кипела водка, стояла сковорода с яичницей, стояла банка с жареным картофелем, стояло пиво в высоком бокале и два пустых стакана. В комнате стояла кромешная тишина. Степа поднял глаза. Комната теперь полностью освещалась багровыми отблесками пожара.

Скрепы Скрепославля пронзительно трещали, падая в хрустальное ущелье вечности. Осколки разлетающихся опор, сломавшиеся в трещины под асфальтом, казалось, росли из неподвижной пустоты. Степины руки то сжимались в кулаки, то разжимались, и в его выпуклых выпуклых глазах постепенно разгоралось синее пламя. По комнате пронесся ветер, и при каждом его порыве Степана пробивало изнутри. Он понял, что сейчас произойдет. Он почувствовал, как сила покинет его тело, и тогда, в тот самый момент, когда раздался звон стекла, он нажмет на педаль газа. И тут же вслед за этим раскаты грома загрохотали в лесу. Степин дом вздрогнул, словно над ним прошла волна. Он еще раз взглянул в окно, и по его телу прошла дрожь, сделавшая Степу похожим на человека, оставшегося живым после чудовищного удара по голове. Он понял, что все это было не его воспоминанием, а кошмаром, и стал потихоньку успокаиваться. «Скрепно, Степа», — вспомнилась ему незнакомая поговорка из детства, и тут до него дошло. Он понял, откуда она взялась, и все вспомнил. Точно так же они с бабушкой рассказывали, что если открыть окно и сорвать с себя веревки, сон так и уйдет. За окном было раннее утро и дул легкий ветер, Степин дом стремительно надвигался на него, а потом вдруг, словно это было всего лишь видение, вдруг превратился в громадное дерево, из корня которого в потолок поднимался столб темного дыма. Степа попытался закричать, но вместо этого сделал рукой успокаивающий жест и быстро закрыл окно. Быстро одевшись, он сунул в карман мобильник и выскочил из квартиры. Пригнувшись, он побежал по улице. Сначала ему казалось, что вокруг все такое же, как минуту назад, — так же, как было вчера, завтра и так далее.

Скрепы Скрепославля тянули ввысь. На городской площади стояла странная статуя — маленькое серое существо в платке, цепляющееся руками за сияющую серебром перекладину. Степа, совсем еще маленький, стоял рядом и никак не мог понять, в чем дело. Но вот совсем рядом он увидел бабушку. Она махала ему рукой и улыбалась. Скрепы Скрепославля медленно поднимались все выше. Наконец до Степа дошло: это они приводят на Землю новые сны. Проснувшись, человек радуется новой встрече со старыми снами. И эти сны потом хранятся в его памяти, в еще не проснувшейся голове. Скрепы Скрепославля висели в ночном небе как маленькие созвездия, сверкали, словно звездные галактики. «Эти звезды, — думал Степа, — это я, Степа. Я построил земной шар, из которого растут эти звезды. Я построил большой город, в котором живут все эти звезды. Я всю жизнь летел к одной из таких звезд и вот взлетел. А она теперь поднимается все выше и выше… А потом, наверное, настанет время закрыть глаза… И мне будет сниться, как я поднимаюсь по огромной лестнице и иду куда-то, куда-то… Вот я и открыл глаза… И мир за окном… Наверно, это он — дом…» Стенные часы пробили десять. «Спать…» — крикнул Степа и отключил наконец систему. Теперь он знал, что снится. Сон был одинаковым — бескрайняя зеленая равнина с травой и редкими полосками деревьев. Но, как всегда, никакого намека на небеса. Степа видел какие-то разноцветные полосы. Но где они растут? Скрепы Скрепославля были совсем близко. Степа даже не понял, что он — Степин, а уснул. Его разбудил рев. Вопли и грохот сливались друг с другом, становясь совсем жуткими. Скрепы Скрепославля внизу превратились в узкий тоннель, а потом исчезли совсем. Через секунду стало светать. Снаружи стоял новый жаркий день. Солнце уже не светило так ярко, но все же было достаточно светлым, чтобы можно было разглядеть на листьях ползучих растений желтые зерна и большие круглые капли дождя. Степин мир изменился очень сильно. Скрепы Скрепославля исчезли. Вместо них появился травянистый холмик — окруженный невысоким валом. А прямо напротив Степиного дома было длинное насыпь, уже кое-где поросшее ржавой колючей проволокой. На краю насыпи стоял колодец, но к нему трудно было подойти без опасения расшибить лицо. И Степа понял, почему курган так называется — ему давным-давно пришла в голову такая же мысль. Еще в детстве, когда он смотрел на вещи со стороны, он часто думал, что название «курган» придумал в старину какой-то король, потому что на его кургане ничего не росло. На самом деле название «курган» придумали в его детстве люди — во времена Степиного детства курганы на центральных улицах городов назывались «кремлями», но именно тогда Степа считал холм «курганом» и всю площадку вокруг него «кремлем». Но все изменилось на самом деле — из-за того, что курган стал выглядеть совсем по-другому. Вверху, под крышей дома, появился проем и дверь, за которой начинался высокий и просторный двор, по краям которого стояли железные ворота, сколоченные из досок. Степа сразу понял, что это ворота, и бросился к ним. Скрепы Скрепославля были на месте, но ворота были не заперты. Он открыл их и заглянул внутрь — ворота были так широки, что через них мог проехать тяжелый мотоцикл. Это его удивило. Ворота оказались не заперты, но изнутри несло таким холодом, что пришлось даже надеть куртку. Изнутри дверь в подвал была по-прежнему закрыта; через нее был виден ход в подвал и двое молодых людей в пальто, перебегавших от одной двери к другой, старательно прячась от пронизывающего ветра. Один из них тащил огромный таз, а другой — маленький железный ящик с прибором для стрельбы и несколькими винтовками. Когда Степа и его спутники подошли к ним, двери в подвал оказались раскрытыми, и из подвала потянуло холодом. Он подошел к ним и стал внимательно изучать тела. Скрепы Скрепославля лежали на полу возле таза и ящика, а винтовки и прибор для стрельбы стояли прислоненные к стене. Степа подумал, что у них наверняка все остальные металлические предметы отобраны и раздавлены, и они не успели даже понять, что случилось.

Скрепы Скрепославля стояли на трех бетонных плитах у стены, так что было очевидно, что с той стороны этой решетки на них тоже нет никаких охранных устройств. Это было очень странное помещение — сводчатый подвал и два этажа подвала. Скрепы Скрепославля походили на металлические бочки с какими-то странными размерами шайбами и шестеренками, подвешенными между трубами. По размерам и цвету они напоминали детскую игрушку-головоломку «стоп-кадр», только вместо резиновых дисков внутри были обыкновенные стальные блоки. Особенно Степа поразил тот факт, что внутри не было никакой системы тросов, спусков и скреп.
Chieftain

Счётные слова

Кажется, что в русском языке не всё можно считать штуками: неестественно будет звучать «сколько у вас парковочных мест» «пять штук», «вчера парламент принял пять штук законов».

В финском же языке слово kappale, похоже, очень сильное счётное слово и может, по-видимому, употребляться с любым исчисляемым именем.

[например, надпись 5 kpl на поясняющей табличке под знаком, разрешающим стоянку автобусам].