Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Chieftain

запугать СССР и народы всего мира

Вот вам и свобода в чистом виде. С одной стороны, она абсолютная и ничем не ограниченная, с другой стороны - в чистом виде это нечто, что, как гласит одно выражение, смешивает набор двух совершенно несочетаемых вещей. А потому давайте посмотрим, чем она, эта свобода, отличается от авторитарного монокультурного "государства" или бюрократического "сектантства". Есть ли разница? Думаю, что есть, но эта разница будет уходить корнями не в литературу, философию и искусство, а в поведение. Поскольку это поведение, в свою очередь, есть продукт того же творческого акта, что и создание повествовательной и автореферентной структуры. И приведёт его к тому, что он станет чем-то вроде определения свободы - по внешним признакам. Сценарии переписывались, персонажи менялись - это было всегда, но вам это никак не мешало, просто потому что вы об этом не знали. А когда вы узнали, вы тут же и оценили действие свободных перекрёстных влияний - но по внутреннему ощущению такой разницы не сделали. "Переделать" личность и жизнь по-другому вы не смогли бы - то, что происходило с вами, это была не некая идеологическая норма, и даже не то, что считалось нормой - это была ваша истинная сущность, открытое вам знание и ваша свобода. Для многих будет очень полезно ещё раз послушать Александра Грина. "Повесточка" была в вашей жизни всегда! Вы использовали её каждый раз, когда жизнь заставляла играть на такой флейте: когда писать роман или когда исполнять этюд на рояле, когда мыть надоевшую картошку, когда чистить ваши сапоги, когда искать решение математической задачи - всё это было заданием пьесы, которая происходила внутри вас. По большому счёту, вы только и делали, что пытались себя переделать. Но вам это не удавалось. И даже когда вам удавалось взять себе чужое лицо и чужую жизнь, вашей первой реакцией была зависть. Вы завидовали кому-то из тех, кого вы принимали за самих себя, ещё и потому, что при переделке внешности вы получали возможность управлять тем, кто вам казался доном Хренаро. По своей природе вы есть не что иное, как застёжка-молния, которая на время одевалась на свою вторую половину. У каждого из вас внутри сидит гномик, который и есть ваше истинное "Я". Пелевин же как раз и показал, как именно это происходит на самом деле. Вы создаёте вымышленный мир и верите, что он будет существовать вечно. Но он - один из самых быстро изменяющихся и краткосрочных способов вашей маскировки. Именно поэтому он и показался вам пугающим. Возьмите в руки книгу. Какую из четырёх экранизаций вы посмотрели раньше? "Двенадцать стульев", "Шарманку", "Учебник ботаники" и "Гарри Поттера". Выбор за вами.

Стольноград, канун скреперного дня. 1-й Рассказ Ивана Гончарова. Предисловие, присланное из России Е. Сотниковой, зав. 2-й кафедрой технологии адаптации "Philosophy for the Life". 5/ 2 September 2001. Нон-сёриз "Естественные этюды на темы продуктивного переживания". Подраздел литературы и искусства. РГБ.

Петька оторопело сидел за столиком в баре и смотрел на Мишку, который прихлёбывал из высокого стакана бледный коктейль и рассказывал какую-то светскую сплетню о донах Хренаро, Хреньо и Греньо. Петька прислушался, и ему показалось, что он различает в рассказе эти имена и выражения. «Повесточка!» — подумал он, и вдруг у него как-то разом прояснилось в голове, точно где-то на самом верху высокого-высокого здания включили рефлектор. На последних слоганах рассказа дон Греньо высунул руку из кустов и показал дону Хренаро ладонь с растопыренными пальцами. Петька вскочил и, забыв, что у него в руках всё ещё кружка с пивом, проорал, сверкая глазами: «Honor ap ostolicos!» Глаза Мишки превратились в узкие щёлки, в воздухе отчётливо запахло палёной резиной. Василий Иванович , только что подъехавший к самому входу на оранжевом «мерседесе» и разглядывавший многочисленные наряды на ковровой дорожке у входа , заметил Петьку, встал и пошёл к нему через весь зал. Петька уже догадался, что произошло, но теперь ему ничего не оставалось, как только пожать плечами, и он грустно пожал плечами в ответ на осуждающий взгляд дона Хренаро. За ним быстро выросли Василий Иванович и дон Греньо. Василий Иванович тихо спросил: «Ты что, Петька, что ли? Чего орёшь, а? А ну иди отсюда». «Понял, — сказал Петька. — Василий Иванович. Хорошо, Василий Иванович».
Chieftain

TIL (NR): отвёртка — афтёрка (млд) — шурубельницэ (рум)

Сардану Авксентьеву, который оставил нам имя одной из великих архитектурных держав и нарисовал портрет настоящего азербайджанского классика, посвящено множество различных исследований. Исследователи, желающие разобраться в сложных и противоречивых умонастроениях Мишо, обращаются к известной книге «Жизнь великих» (не устану повторять , что сам автор был к ней довольно равнодушен). Эту книгу отличают фундаментальные взгляды на искусство. Автор приглашает читателя в мир музыки – к знакомым с детства произведениям Моцарта и Бетховена, Баха и Букстехуде: к «Евгению Онегину» и «Гренаде», к «Книге песен» и «Петербургу» Моцарта, к «Беато Анджелико» и «Ариэль» Баха, к другим великим творцам мира музыки – Антонио Сальери, Раулю Рубингольду, Шарлю Гуно, к Стравинскому и Рахманинову. В этом бесконечном любовном треугольнике – бесконечность искусства, обреченного на вечные повторы – музыка и искусство, творчество и смерть, вечная музыка и великая смерть… В этой истории место каждого из произведений найдётся с первого взгляда. Эта история – прямая проекция нашей истории на судьбу гения. И чем ниже падает искусство в мировом масштабе, тем значительнее становится значение людей, ведущих это искусство – в культуре тех государств, где они родились, и в мире, где они живут. Поэтому не удивительно, что в нашем девятнадцатом веке в мире было очень мало великих мастеров слова. Но не всё в мире измеряется этим. Здесь до сих пор имеются люди, которым мы бесконечно обязаны.

Скреполуговинославск, канун второго тысячелетия. На улицах много кавказцев в чёрных бархатных куртках, которые слушают волынки.

Петька оторопело пялится на публику. Среди этой пестрой компании его лицо кажется особенно чёрным. Василий Иванович объясняет ему, что после программы «Ска­туёр» он всегда делает перерыв на национальных танцевальных вечерах, и поэтому Петька иногда чувствует себя не очень. Но пока вроде не мешает. С детства привык… Петька вздыхает, но ничего не говорит. Он сам не знает, хорошо ли ему на этом представлении. Сизый дым курится в воздухе. «Копьё судьбы» прерывают музыканты. Ставят новое клише. Петька чуть не промахивается мимо своей трубы.
Chieftain

...стали потихоньку забывать имена героев

«Дон Хренаро учит нагвальнят. Пётр в Москве» / Золотая библиотека Кастанеды, с. 1053-1056. См. также. Карл Густав Юнг, «Психические феномены» / Пер. с англ. — М. : Энигма, 1998, с. 389).

Петька часто цитировал эту фразу. Однажды он сказал мне: «Михалыч, и я ведь читал Кастанеду». Не знаю, что на меня нашло — как раз в это время я совершенно серьёзно начал изучать её в популярной форме и очень гордился тем, что пересказываю цитаты дона Хренаро своими словами. Да и нехорошо было бы отказать себе в возможности процитировать писателю его самого. Поэтому я говорю Петьке: «Ну ладно. Я, конечно, читал Кастанеду. Это, безусловно, интересно. Но как ты объяснишь, что Кастанеда — имя собственное?» «Как? — удивляется Петька. — Очень просто. Он ведь Кастанеда, ты знаешь. Когда он “ ответил” за самого себя, его просто никто не знал по имени».

Дон Хренаро — это, конечно, известный колумбийский дон. Он торгует «Artificial Dunker», «Victor Cook», «Bubble», «Kitchen Son», «Ultimate Screen» и прочими синтетическими наркотиками. Он, собственно, и есть настоящий Педро Алонсо Родригес. В России его действительно зовут Карлос. А имя дона Педро звучит по-испански — Алонсо Идальго. Петька, ты же и есть дон Педро Идальго. Значит, это и есть твоё настоящее имя. Но кто же тогда Кастанеда? И потом, ты ведь и сам не знаешь, что Кастанеда — это твоё настоящее имя. А Карлос тогда кто? Ильич Рамирес Карлос, не иначе. И вообще, жизнь полна неожиданностей, надо к ней относиться с юмором». Вот так я сказал Петьке.

Меня зовут Василий Иванович и я очень стар. В моём возрасте дни летят быстро, и когда время подходит к вечеру, я уже с трудом различаю предметы вокруг. Сухой осенний вечер, совершенно особенное чувство — смотреть на падающие листья, и одновременно наблюдать, как медленно приближается новый год… Он приходит незаметно, мой старческий новый год. Медленно и плавно, как морской прилив. Мне немного страшно, потому что пока неизвестно, что он принесёт. Петька с визгами носится вокруг, молодой нагвальнёнок, который очень быстро взрослеет. В городе сейчас тепло и почти тихо. Со свистом летят машины, высоко в небе летят самолёты — я думаю, что это те самые самолёты, о которых мне рассказывает дон Хуан. Дона Хренаро нет уже который год, и, может быть, этот новый год, вернее, эта большая снежинка, упавшая на его лицо, окажется последней каплей в море, переломившей спину дельфину. Жизнь — очень тонкая штука. Я знаю, что всё предначертано, и только жизнь сама может изменить свои планы. Но хочется верить, что в моей жизни всё будет хорошо. Петька пойдёт по стопам своего отца — его научат понимать смерть и жить по её законам. Когда я думаю о том, что у него будет маленький сынишка, у меня почему-то становится тихо и тепло на душе. Мы проведём вместе много времени, и я успею рассказать ему всё, что знаю о свете. Ведь я действительно знаю очень много, и очень важного. Я воспитал самого Нагвального, дал ему настоящее тело и очень многому его научил. Возможно, я спас ему жизнь. Но нельзя требовать от жизни, чтобы она тебя полюбила. Она, эта бессердечная жизнь, скорее всего, просто вытолкает тебя в ближайшую помойку, не говоря уже о том, что иногда она может, зло посмеиваясь, выплюнуть твоё костлявое и маленькое тело прямо на то место, где ты только что стоял.

Скреподарослав, река Уграл, канун Нового Года, 2018 г.

— Да и какая, в сущности, разница, вдруг думаю я, какая река протекает через сердце человека. Петька мог бы сказать, что вот эта, что под скалой, или та, что за лесополосой. Но он сказал — Гудзон. В которую бросаются безработные и наркоманы. У них всех своя судьба. А у меня судьба — самурайский меч. Он светится в моих руках, как горячее солнце.
Chieftain

Продолжение Логико-скрепосовского трактата

Ангелы не забыли своего народа и через семь тысяч лет. А если бы забыли, разве они там остались бы? Они здесь, фризы... Фрезеровщики, врачи, машинисты и астрономы. Люди меча и лома. Народ высокий и величественный, вымирающий. Раз в 1000 лет встречаются два-три фрезеровщика, хромает по фризскому обычаю какой-нибудь механик. Говорит он на особом диалекте, похожем на гудение. Очень деликатно восхищаются фризы звёздами. Говорит механик-фриз с грустью: — Когда люди в цехе забыли, где восходит солнце, тогда начали происходить удивительные вещи. Когда не стало в стране таких астрономов, что, меняя звёзды на хронометры, могли наблюдать на них очень важные для жизни планеты явления, но не было тогда таких людей, чтобы могли объяснить их важность, в обществе появилось понятие нордической расы... Тут механик срывается с места, натыкается на фрезеровщика и увлекает его за собой, не обращая внимания на его ругань. Ему наплевать на все свары, и фрезы становятся для него всё слабее, всё безнадежней... Жизнь – непостижимое и вечное чудо. Но как же хочется жить! Время на фреске поднимается на какую-то пядь. Неожиданно взлетают в воздух укреплённые на штангах и бойницах фигурки музыкантов, уносятся ввысь и, раскинув руки, останавливаются там, будто бы на самой верхней точке реальности, созерцая окружающий мир. Вместе с ними летит к небу, опираясь на копье, гордый воин в офицерском шлеме. Летит он, словно циркач, на канате — из-под его ног чуть-чуть поднимается облачко белой пыли. Летят вслед за ним воительницы с раковинами, летят весёлые пухленькие гимнасты и печальные историки. Летят рядом с ним бесстрашные юноши с учебниками в руках, летят дальше калеки, долго и мучительно умирающие на операционных столах, летят поэты — за поясами у них торчат гусиные перья, а за спиной — крылья. Лечу и я.

Скрепосовское поле, скроктябрь 2021 г. – Крымское побережье, порт Спасск-Санкт-Петербург, 1987 г. — cм. монитор № 59.

Петька оторопело глядел в окно. Когда настала его очередь, он немного растерянно сказал: «Писатель я, Михаил Иванович». Он произнёс это с таким же чувством, с каким другие говорят «поэт».
Chieftain

(no subject)

Ярош долго сидел на бетонной площадке за воротами с белой надписью «Школа», которую он видел сквозь листву старых деревьев, куда забрел с местной шпаной. Он был так далек от реальной жизни, так запутан, что ему казалось, он спит или бредит, а не принимает участие в реальном приключении. Ему вдруг остро захотелось оказаться там же, где бывают герои его книг. Он вспомнил, что одна из героинь тоже когда-то мечтала стать писателем. Петька вспомнил, как кто-то из друзей во время редких их прогулок у костра читал их книги и называл их писателями, потому что они пишут детективы о кухмистрах. Ярош задумался, почему в книгах, написанных им и Сашей, обязательно есть убийцы и шпионы, и тут же понял, что ничего общего между ними нет. Петька же сказал про эту школу, что, когда отец просил его о чем-нибудь, он ходил в такую же. Сейчас он сидел напротив выкрашенной зеленой краской стены с четырьмя указателями и пытался понять, в какую сторону пойти. Ярош пошел по темной дороге, уходящей в туман, на которой валялись доски и прочий мусор, а потом вдруг уперся в большой запертый на висячий замок забор. Тогда он свернул в сторону и вышел на асфальтированную дорогу.

Chieftain

Рукопись, найденная Петькой в душе

[Кхенпо Картар Ринпоче — Комментарий на «Голую Дхарму» Кармы Чакме — Том 33. Сказка о потерянном ринге. Ява — М.: Прагматика, 2012. Выпуск 10. С. 29-38. Перевод с английского Р. Брегмана и М. Ваксмахера. (Изд. подготовил «Канон Бодхисаттвы Хуая») — Примеч. пер.]. Чрезвычайно многие вопросы религиозного характера были обсуждены в этой книге. В результате тот аспект буддийской практики, который мы рассматриваем, нельзя назвать чисто «тантрическим». Он развивается и меняется вместе с ходом истории буддизма. Поэтому подходы, выраженные в «Голой Дхарме», могут быть применены и в современной жизни. Чем может помочь «Голая Дхарма» современному человеку? Петька проникся интересом к этой книге, и мы решили включить фрагмент «Голой Дхармы» в часть текста, посвященного истории «Демократической Кувалды».

«...По нашему глубокому убеждению, современный человек не сможет обойтись без «Голой Дхармы», особенно в политической области. Только через положительную динамику можно изменить прошлое в лучшую сторону, и только через это можно рассчитывать на успех в настоящем. Чтобы понять, как работает «Голая Дхарма», необходимо выполнить три условия — во-первых, ее нужно выучить наизусть и повторять столько раз, сколько необходимо. Во-вторых, она должна стать ясной и понятной, и в-третьих, должен появиться духовный стимул для ее применения».

Петька оторопело уставился на преподавателя, которому оказалось достаточно перелистать несколько страниц, чтобы доходчиво объяснить правила, необходимые для реализации одного из принципов тибетской йоги. Василий Иванович посмотрел на часы, встал, оправил под жилеткой грудь и, чеканя слова, медленно сказал: «Вот это и называется вдохновением, Пётр. Всё остальное — тлен, суетный мираж и только одно это вечное состояние — «я есмь то», в котором происходят такие замечательные вещи». Петька опять оторопел, а Василий Иванович начал объяснять, зачем нужна практика. «Видишь ли, Петька, в чём штука. У вас, в России, идет постоянная война. Постоянная война, понимаешь? Со всех сторон — за ресурсы, за нефть, за рынки. А ваши разведчики — почти как мы с тобой — собирают секретные пакеты и, сами того не понимая, показывают миру, что происходит на самом деле. Вот в чем соль. Каждый ваш разведчик — как пара маленьких зеркал, которые отражают то, что происходит на самом деле. Если его командир додумается сказать своему разведчику, что тут, мол, работает очень хороший человек, у которого можно поучиться, а этот нехороший человек думает, что владеет тайной какой-то, то разведчик послушно перевернёт одно зеркало и покажет другому зеркалу, что происходит на самом деле. Ты, Петька, только представь: совсем недалеко от нас, в европейском городе, некий мужчина — единственный пока на весь мир настоящий атомный физик Пётр Капица — почему-то согласился дать такие цифры своим физикам. Можно сказать, прямо из этого самого окна! Неужели непонятно? Это всё объясняет. И почему в России всё время боятся, что у них что-то там произойдёт. Но, Петька, мы ж не телевизор и не радио слушаем! Неужели ты думаешь, что наши разведчики не догадаются — у нас же не дураки работают? Не-ет, дорогие мои, нас этим не проймёшь. Надо понимать, что секретные службы нужны нам не для того, чтобы с их помощью узнавать то, что другие хотят скрыть. Секретные службы нужны нам для того, чтобы принимать мудрые решения, не выходя из собственных рамок».

Скреполуговиново, канун зимы, 95-96 год. Следователь Пётр Евгеньевич Скреполугинов (Калуга, Юбилейный отдел), допрос свидетеля Ю. Чешина.

Петька сидел на стуле перед небольшим стеклянным столиком и, засунув руки глубоко в карманы, бросал на собеседника короткие взгляды исподлобья. Собеседником был нунций Фра Карло, который приехал на Русь на две недели для встречи с митрополитом Павлом (Рязань, Юбилейный отдел) и теперь в силу чрезвычайной срочности отъезда являлся руководителем следствия. Дон Карло успел стать для Скреполугинова почти что другом, и Петька без всякого стеснения делился с ним некоторыми своими личными тайнами. Оба они были не слишком-то довольны жизнью, хотя и по-разному.
Chieftain

Meta

— Нам нужен Новый Крылов, который напишет «Проблёв Буратины» в Мире Полудня Пелевина. Проект уже согласован с Британской Энциклопедией. Но мне интересно, что скажете вы?

Я сказал, что мне «Новая Газета» не нравится. Ещё я добавил, что Полевой мне тоже не нравится. На этом разговор закончился.

Chieftain

Сцена в штабном вагоне

«Нагвальнята Дона Хуана» или «Карма Великой Матери». Рассмотрите простую последовательность ассоциаций. Внимательно следите за происходящим в вашем внутреннем диалоге. Не смотрите в книжку, читайте просто про себя. Часто, чтобы найти там что-нибудь, вы будете вынуждены глядеть на блестящий на солнце золотой медальон. Если его там нет, верните цепочку в углубление и найдите медальон где-нибудь в другом месте.

Скрепосование в хрустальном свете. (Позволяет увидеть скрытое значение вокруг предмета. Иногда упоминается как два описанных выше вида скрепосования). Мысленно окружите образ свернутой в трубку серебряной бумагой.

Затем медленно разверните ее, стараясь не отрывать руки от бумаги. Скрепы распрямляются и выталкивают лист из сундука. У вас получится восковая дощечка со стихами. Прочитайте их вслух, не сбиваясь. Когда они кончатся, сложите их и спрячьте. Мысленно повторяйте их снова и снова, пока будет звучать мелодия. Вот так вы проникнете в тайну «Нагвальнят Дона Хуана». Она непостижима и неописуема словами, но это и неважно.

Важно то, что за ней стоит. А за ней всегда есть спрятанный ответ, возможно, в виде образа свернутой в трубку серебряной бумаги. Скрепосование не обязательно должно быть связано со звуком, но в любом случае звуковое его приближение к скрытому знанию наиболее очевидно. Текст на поверхности может быть записан тихим голосом или на бумаге. Но если слоговой знак «а» на серебряной дощечке читается тихо, это очень хороший знак. Слова об этом должны быть скрыты в узком пространстве между звуками и смыслом.

Скрепы нельзя слишком сильно растягивать. Они при этом могут сорваться с петель, а потом упасть. Поэтому о каждом шаге, который вы делаете, следует заботиться так, чтобы они входили в резонанс с музыкой, создаваемой вами самим. Пусть звуки вступают в контакт друг с другом и тем самым раскрывают смысл. Пусть согласные легко цепляются друг за друга. Пусть слоги подбираются в естественном, почти не измышленном сочетании. Пусть скрепы не выходят за пределы слова. Пусть звуки вашей жизни плывут вместе с тем, что вы хотите сказать другим, вместо того чтобы отдаляться от них. Пусть гласные мягко задевают за согласные, закрывая ими то, что хотели сказать. Пусть дифтонги меняются, как картины в калейдоскопе. Добавляйте только звуки, ничего не добавляя.


Петька, сидящий перед зеркалом в плаще с капюшоном, повторяет для меня эту «Балладу огней». Я сижу с ним рядом на большом удобном кресле. В тамбуре уже начинает темнеть. Василий Иванович ждёт нас в штабном вагоне, одетый в плащ и большую шляпу с длинной вуалью. Под вуалью — небритый подбородок и воспалённые глаза. Он читает нам «Парцифаля». Перед ним — бутылка шампанского и несколько бокалов. Петька по-прежнему читает. Василий Иванович делает знак рукой, чтобы я встал. Я встаю. С первым звуком он прикладывает палец к губам. Я начинаю петь. Петька подхватывает, подпевая мне. Голос у меня почти не изменился, может быть, оттого, что теперь я не отдаю себе в этом отчета. Я пою про Париж, который я вижу в глубине зрачков и в снах, про пять тысяч персонажей, из которых некоторые вполне реальны и мне самому, про судьбу, про себя самого и про то, что мир кончается на площади Звезды в созвездии Скорпиона. Котовский слушает меня долго, потом выхватывает у Петьки книгу и бросает ее на пол. Петька тоже бросает книжку на пол, но я успеваю поймать ее и сунуть себе в сумку. Мы смотрим друг на друга в упор, и я думаю, что он скорее всего не знает, что я начал петь, потому что у меня на лице написано то же, что написано на его лице. Но через несколько минут он бросает сумку на пол, поднимает стакан с шампанским, выпивает и смотрит на меня, как на дона Румату. С нами здоровается Анечка, и я делаю рукой ответный знак. У нее длинное лицо с немного удлиненными губами. Глаза карие, волосы прямые, на лбу длинная прядь, как у моей матушки. От Анечки пахнет жасмином. Петька что-то говорит ей по-немецки, но она только улыбается в ответ. Котовский вопросительно смотрит на меня. Я делаю большие глаза, пожимаю плечами и отрицательно качаю головой. Котовский понимающе кивает. Мы садимся за столик возле окна. Василий Иванович что-то шепчет Анечке на ухо, она смеется и делает вид, что поправляет платок. Петька начинает что-то говорить, но Василий Иванович останавливает его взглядом. Все четверо смотрят на меня. Потом Анечка поднимает глаза на портрет Карла Маркса, висящий у нее за спиной, и некоторое время разглядывает его, сомневаясь , надо ли ей поворачивать голову в мою сторону. Наконец, она поворачивается ко мне.

Петька говорит мне: «Вот вы, товарищ комиссар, говорили, что, мол, коммунизм — это движение, мобилизующее творческие силы личности для сотворения нового мира. Это так. Вот только ведь об этом новом мире уже все сказано. А из того, что об этом все сказано, выходит, что, как видите, ничего еще не сделано. Мы, ведь, то есть мы, мы с Анечкой, понимаем эту самую жизненную правду, потому что с ней не особо-то и поспоришь. Ведь так?» Анечка кивает. Петька вопросительно смотрит на меня. Я говорю: «Поясню. Видите ли, Петька, человек существо социальное. Я хотел объяснить, что для меня человеческое творчество не есть самоцель, а есть просто один из способов самовыражения». Петька, в свою очередь, говорит: «Хорошо, Дмитрий Андреевич, а теперь объясните, зачем тогда вы работаете, если сами себе противоречите в наипростейших вещах?» Анечка говорит: «Мы не противоречим, Петя, а рассуждаем». Я отвечаю: «Пожалуй, рассуждаем. А вот вы, Петр Семёнович, не рассуждаете? Видите ли, так ведь мир устроен, что никто и не пытается в нем разобраться. Так давайте просто наберем банок из-под пива и будем вместо этого думать, на что они будут похожи». Петька кивает. Котовский стучит вилкой по бутылке. Он явно хочет добавить, но передумывает. Я говорю: «Что же тогда получается? Этот ваш мир и есть порождение художественного вымысла? Я-то думал, может, здесь следует искать общественные корни». Петька опять кивает. Чапаев говорит: «Вы что, совсем не понимаете, о чем речь? Люди либо исследуют мир, либо используют его в своих целях. А заниматься надо одним – переделывать мир под себя. Даже если мир оказался в чем-то несовершенным, его надо переделывать и переделывать». Я тихо спрашиваю Котовского: «Но, однако, какой же смысл тогда что-то переделывать? Пусть оно само по себе и есть всё то, что его окружает». Котовский кивает, но молчит. Так проходит несколько минут. Мне вдруг приходит в голову, что наше общение с Чапаевым носит явно не аналитический, а скорее стилизационный характер. Но я не решаюсь спорить. Затем Чапаев начинает рассказывать про Апокалипсис. Петька согласно кивает. Я вижу, что Чапаев не вполне в себе, и закрываю глаза. Бой на станции Самара для меня не более, чем игра воображения, примерка новых исторических масок, которые приходилось надевать. Но меня очень злит то, что Петька позволяет себе вести себя, как закоренелый либерал, начитавшийся западных моралистов. Либеральная тусовочка обязательно должна защищать свои позиции, с жаром говорит Чапаев. Мне кажется, он совсем не прав, но Петька обижается. Нет, говорит он, есть еще одна, куда более важная истина, о которой я тоже должен рассказать. По его мнению, разложение большевистской России было связано с изменениями, которые с ней произошли, — в том числе, с её внутренними политико-экономическими реформами. А это, добавляет он, может рассматриваться как ключевая причина дальнейших событий. Впрочем, он не отрицает, что причины этих перемен могли лежать и в разнузданном идеологическом соперничестве: в конце концов, большевизм был не просто антисоветским режимом, он был маргинальной формой идеологического конфликта. Но главная причина заключалась в другом. Петька ожесточённо чешет лысину, и я догадываюсь, что речь идёт о кукловодах из США. Лекала заокеанских кукловодов, говорит он, действовали через океан: те, кто лучше работал с кукловодами, опережали на несколько шагов других, а те кто работал с кукловодами плохо, создавали им альтернативу, превращая антикоммунистические митинги и демонстрации в устойчивые, хоть и не слишком последовательные, изменения на демократическом направлении. И большевики, в конце концов, споткнулись о зеркало. Все замолкают, лишь Петька продолжает водить по лбу большим пальцем и постепенно сползает вниз по спинке кресла. Чапаев медленно поворачивает лицо в мою сторону, смотрит на меня и ухмыляется.

— Товарищ Фурманов, — говорит он, — спасибо, что вы так точно ухватили мою мысль. Только вы посмотрите на неё со стороны! Представляете, сколько людей было у нас, к примеру, в двадцатом году? Тысяч пятнадцать? А теперь? А теперь? Вот оно, второе зеркало коммунизма, глядите! И он торжественно кивает на экран телевизора, где проступает нечто ещё более тёмное, чем космос на ночном небе. Чапаев указывает на свой шишковатый череп и трогает усы. Я смотрю на него, а он начинает давиться смехом.

— Дон Хенаро, — говорит Чапаев, — для вас, выходит, есть ещё одно зеркало? Теперь, надо полагать, вас интересует, есть ли оно у нас? Может, всё-таки вспомните? Мы все с вами, все двести пятьдесят миллионов людей, одинаково смотрим на мир. Если вы видите в наших сердцах что-то хорошее, то, безусловно, это и есть коммунизм. Но мы так глубоко вросли в землю, что практически ничего не видим. И нам порой очень трудно разобраться в собственных чувствах. Фурманов напишет книгу под названием «Чапаев и Пустота». Литература всегда была моим слабым местом. Я, естественно, прочту её. А вы, дон Хенаро, что вы собираетесь написать?

Котовский, сообразив, что Василий Иванович обращается к нему, делает вежливое лицо и молча кивает на экран телевизора. Он ещё не понимает, что произошло. Чапаев улыбается — как всегда, страшно и загадочно. Петька ощущает неладное. Я вижу в его глазах страх. Анна явно в панике. У вас, думаю я, последняя возможность попытаться спасти своё шоу. Я точно знаю, что книгу под названием «Чапаев и Пустота» написал не я. Это был другой писатель, о котором знают очень немногие. Итак, попробую сыграть на вашей нерешительности. Анна, как только Чапаев начнёт разговаривать с Котовским, постарайтесь отвлечь его на что-то постороннее. Например, скажите, что вы знаете, сколько человек могут одновременно печатать на одном компьютере. И один ли этот компьютер, или они работают параллельно. Это должно его отвлечь. Помните, он искренне верит, что пустотность абсолютна. Помните, что здесь его ничто не сможет разубедить. Во всяком случае, пока он в хорошем настроении. Котовский думает, что он дон Хенаро, а Чапаев — дон Хуан. Петька думает, что он Чапаев, и думает, что все остальные — глупые пустотелые звери, которые делают все, что он им скажет, не задавая лишних вопросов. И Анна думает, что они думают, что она здесь, чтобы произвести на них впечатление. Но в глубине души они уверены, что она здесь из-за них. Я вас прошу, Анна, отвлеките Чапаева на полчаса. Я в это время буду работать над комментарием. Заодно попробуйте вызнать, почему именно он написал про любовь. Потому что именно в ней его надежда. Его слово о любви — это ключи к вечности, за которые он ухватится в последнюю секунду. А она у него одна. Понимаете, Анна? У вас это получится легко. У вас просто не может не получиться.
Chieftain

(no subject)

Петька прислушивался, боясь упустить хоть слово из разговора. Но репродуктор молчал. А в классе тем временем происходили заметные перемены. Рыжие оживились и придвинули свои парты к столам, за которыми сидели учителя. Петька вдруг почувствовал, что сидеть осталось недолго. Это и было его последней надеждой на прощение, и пока он ещё помнил за собой что-то серьёзное, он решил сделать последнюю отчаянную попытку. Он сделал несколько шагов по проходу и встал между партами, лицом к физкультурнику. Но вокруг сразу стало тихо. Физкультурник не пошевелился и тогда Петька оглянулся – за его спиной все места были заняты. На партах, рядом с гребешками, гвоздями, кистями и кусками мела, неподвижно лежали чубатые затылки. Петька понял, что пора бежать.

Василий Иванович между тем продолжал:

— Это и называется дифракцией света в газовой среде. Мы ещё поговорим об этом подробнее. Тем более, что такого эффекта не существует в природе. Просто это происходит из-за вашего неумения критически относиться к решениям взрослых. Но тут ещё вот что интересно. Оказывается, многие дети даже не подозревают о существовании этой самой «газовой среды». Бывает так, что малыш не знает, что есть такие вещи, как свет, а потом вдруг узнаёт и оказывается, что он знает. Вот, например, Маша Скворцова. Она ведь не знает, что на самом деле в мире всё наоборот. Для неё просто есть цифры, и всё.

Васька Третий на своём месте не шелохнулся. Все глаза были устремлены на Петьку. Он сжал кулаки и зажмурил глаза, чтобы не видеть их.

— В природе тоже всё наоборот, — продолжал Васька Третий. — Кроме самого факта существования…
Если в клетке вместо тех двух крыс, о которых я говорил, поместить трёх… Петька покраснел. Конечно, Ваське Третьему было всё равно, покраснела перед ним кошка или нет. Но этот вопрос серьёзно тревожил Петьку. Если бы речь шла об обычной крысе, он вряд ли переживал бы по этому поводу. Но если говорить о Маше Скворцовой… Дело в том, что Маша Скворцова была из одного замечательного семейства, которому давным-давно отрубили доступ на ту территорию, где он обитал. Как и все крысы, она была феноменально прожорлива. Чем больше она съедала, тем больше оставалось — и чем больше оставалось, тем сильнее Петькина душа любила Машу.

— Знаешь, что самое интересное в этой истории? — спросил Васька Третий. — Именно то, что она настолько интересна, что требует глубокого изучения. Ты слышал о трёх мушкетёрах? Они были неразлучны всю жизнь и поклялись никогда не разлучаться. А потом они…

— Чего? — спросил Петька, чувствуя, что Васька Третий уже перешёл к какой-то важной части рассказа. — А что они такое?

— Что? А то, что это были ты и я. Ты — молодой парень. Я уже старик. Наши дороги давным-давно разошлись, и уже не узнаешь, чем мы когда-то занимались. А события тех лет просто можно восстановить по памяти.

— А что такое «три мушкетёра»? — спросил Петька. — Это фамилия такая? Так бы сразу и сказал.

— Да нет, это были очень известные люди, — сказал Васька Третий. — Знатоки литературы. Фурманов и Бабаев. Как ты понимаешь, не просто знатоки, а чрезвычайно изощрённые знатоки. Сандель, Мундиндель, Братья Карамазовы… Я их специально изучал в детстве, когда мой научный руководитель уезжал на учёбу… А от этих троих остались мемуары, «Белая гвардия» и «Красный террор». Так вот… Они оба состояли на службе у Османской империи.

Скрепотеринослав, сентябрь 1921 года…

— Я читал, — сказал Петька, — у Фурманова было имение «Александровка» и в нём прекрасная библиотека. Ещё картины. Целый архив. Помню, ещё мне в руки попало письмо Тургенева к Тургеневу. Там он жалуется, что в Крыму, и есть, вроде бы, там у него имение, местные начальники его преследуют и уже выселили из дворца… Оказывается, в письмах этого Тургенева — то же самое. Если это он, конечно, Тургенев.
Chieftain

Poimittua

«До начала обучения я имела лишь смутное представление о программировании и работала химиком-технологом. Сначала я примерно полгода училась после работы. Потом, когда стало ясно, что мне это нравится и получается, ушла с работы и 5 месяцев занималась только подготовкой (читала книги, решала задачи). Потом начала собеседоваться. На собеседовании старалась показать знания устройства алгоритмов и структур данных под капотом».