Chhwe (chhwe) wrote,
Chhwe
chhwe

Categories:

Hyönteiselämää

Дескать, умеренное (чисто экономное) использование - все равно что тратиться на пуленепробиваемые стекла в офисах, и т. д. Не то что это самый умный из предлагаемых сценариев, но сам подход явно порочен. Мы ведь, пожалуй, не в зале суда, где давно решена финансовая проблема бесчеловечного лицемерия, а в камере, где заключенные дебатируют об идеологии. Чтобы хоть как-то вывернуться, надо начать с крайне простого: рассказать людям о жизненной позиции, если не права, то хоть бы морали. Если понять это, проблемы вдруг перестают существовать. Но чтобы решить эту задачу, нужно сначала осознать, что имеешь отношение к ее решению. Проблема, как ее ни называй, вещь болезненная. Возьмем, к примеру, самого Г.С. Маленкова. Я не имею в виду проанонсацию его слов о смертной казни, хотя в решении этого вопроса его роль огромная. Речь идет о другом. Дело в том, что на высоких постах человек приходит в мир, чтобы пользоваться чужими наработками, и начинает отбрасывать их с той же скоростью, с какой люди, занимающие более низкие места, отбрасывают самих себя. Избиратель, видя это, начинает критиковать, и самый верный и оправданный способ избавиться от него – надеть на него ошейник, пусть даже с кольцом в носу. Но если на ступень выше не попасть, начинаются непонятные интриги, страсти, слухи и так далее.

Поэтому и надо чистить язык от заимствованной фразеологии. Только делая это, мы получаем шанс стать чем-то стоящим. Как говорил Максим Горький, идея красоты, «носимая в сердце, а не в словах». Сегодня многие отрицают красоту слов. Вот этой власти слова у них уже нет. Именно поэтому процесс столь мучителен. Сегодня человек идет на выборы, руководствуясь словом «сракандаизм» (все, что угодно, кроме «безбожия»), через газету «Мой выбор», под нажимом родственников, друзей и соседей. Но это очень расплывчатая, семантически неоднозначная, половинчатая опора. В современную эпоху красота слова напрямую зависит от словаря, где слова либо ценны, либо нет. Но как только человек начинает оперировать терминами, открывается дорога в ад. Поэтому слова, вошедшие в моду, надо применять с осторожностью и чувством меры. На любую абсолютную красоту есть одна-единственная обратная сторона, с которой к ней лучше не приближаться. Сейчас все держится на правде. Где эта правда? Мы ее еще не знаем. Но нам уже известно: надо искать выход. Пройдет время — и все поймут, что выход есть. Лучший выход — это тот, который находится на поверхности. С нашей стороны надо делать шаг к реальности и проявлять активность, двигать стрелку, нажимать кнопку, стучаться в дверь — и ждать. Надо добиться, чтобы в каждом из институтов и на каждой фабрике, в каждом городе, в каждой школе и каждом НИИ были развешены наши плакаты. И тогда — вот увидите! — мы увидим ответ, заметим какую-нибудь приближающуюся к нашим воротам машину, услышим звонок в дверь. Тогда и решим, что делать дальше. Ждать! Или принимать решение. Другого пути у нас нет. Из двух зол мы выбираем меньшее. Вот чего бы я хотел добиться. Ответа. Подвига. Самое грустное, что ждать придется долго. Пока правда не откроется. Ничего не поделаешь.

Петька увидел, как на круглом столе объявлений, рядом с первой страницей уже размноженных стенгазеты, появилась третья газета, за спиной сидящего за столом начальника. На газете был большой заголовок: «ГЛАВНЫЙ ЗАГОВОР!». Рядом с ним шли фотографии и тексты. Все это освещалось синей лампой, висевшей прямо на потолке. Когда Петька поднял глаза, он встретился со спокойным, но внимательным взглядом начальника. Петька опустил глаза и уставился на свои кроссовки. Между тем, в коридоре становилось все оживленнее. Из одной двери доносилось сдержанное пение. Петька поднял голову. По коридору медленно вышагивал хромой гармонист. Он аккуратно обходил стены, с которых на него глядели фотографии участников совещания. На нем был старый синий пиджак и широченные брюки, которые совершенно не закрывали его тощих ног в синих носках. После каждого шага гармонь негромко пела что-то среднее между романсом и народным преданием, где повторялись одни и те же слова: «ах, зачем эта жизнь, ах, зачем эта нота…». Петька закрыл глаза.

Василий Иванович открыл глаза. Вокруг стояла тишина. Он медленно встал из-за стола и вышел из-за него. В конце коридора у приоткрытой двери тоже стоял часовой. Василий Иванович заглянул в комнату. На полу под журнальным столиком лежал мертвый человек. Из его живота торчала рукоять ножа. Тот, кто его убил, стоял неподалеку от столика и без особого энтузиазма тыкал ножом в размякшую лепешку белого хлеба. Мертвеца он приставил к стене, чтобы не мешать товарищу, который уже приступил к разделке. Не успев толком испугаться, Василий Иванович вошел в комнату. Перед ним стоял красноармеец, вооруженный большой фанерной ложкой. Видимо, он только что разрисовал ножом несколько листов из каталога «Константин Васильев» – на них были изображены синие черти и синие красавчики-белогвардейцы. На плакате глаза казались неестественно большими и печальными, а лица – тонкими и страшными. Возле каждого листа был нарисован колосок. Этот плакат удивительно точно передавал атмосферу четвертого года советской власти. Красноармеец без всякого энтузиазма тыкал в него ложкой. Когда один из голубых чертей растаял в воздухе, он ловко поднырнул под падающую лепешку и перерезал тому глотку. Было совершенно непонятно, почему он радуется этому нехитрому занятию.

Василий Иванович тихо сказал: «Вы что это делаете? Кто вам дал право? У вас на „Конституцию СССР“ разрешения нет». Однако работник второй секции уже управился со своей едой и снова замер с ложкой у рта. Тогда Василий Иванович бросился вперед и схватил его за руку, успев только подумать: «Сейчас отрежет, падла…» На него совершенно равнодушно посмотрел уставший подросток. «Ну, хватит, - сказал Василий Иванович, - что это такое, в самом деле? Детей пугаете». «Дети – это понятно, - сказал сотрудник второй секции, - но неужели вы и есть та самая власть, о которой столько разговоров идет? Ну, не знаю…» Василий Иванович вдруг сообразил, что его опять приняли за разводящего, и потупился.

Петька был первым, кто увидел очертания жизни под куполом, и это зрелище было невероятно. Прекрасный и полный людей мир, яркий и разноцветный, так непохожий на нарисованную им мыслеформу, был вокруг. Здесь были и мудрые лысые мудрецы, что шли вдоль пролета первого лифта с зажженными факелами в руках, и веселые длинноволосые девицы, мчавшиеся по своим загадочным делам в непонятных кожаных боди, и морячки в поношенных бушлатах, и обычные прохожие, и даже два парня, похожие на лысых старичков. Тут было очень шумно и тесно, и поначалу все проходило нормально.

Петька подумал, что можно будет потом рассказать об этом ребятам, но было уже поздно. Сейчас этот мир и удивительный внутренний свет сияли вокруг него. Петька чувствовал себя совершенно счастливейшим из людей. «Дон Хренаро говорил, что там, где радость, там, значит, правда», подумал он и, ощущая себя самым главным и особенным, решительно двинулся в середину этого чудесного мира. Вокруг началось какое-то движение. Пол загудел, отчего у Петьки внутри что-то угрожающе хрустнуло. Он вспомнил прочитанную когда-то лекцию об особенностях человеческого разума и пошел тише. Тихо стало и вокруг. Петька подумал, что, должно быть, постепенно входит в медитацию, и закрыл глаза.

Василий Иванович был уже старым, даже очень старым. Его лицо казалось сделанным из старой школьной доски и надломленной ветки. Но выражение его глаз было спокойным и умным. Дон Хренаро успел рассказать, что в молодости у Василия Ивановича было другое имя, и он помнил о нем только потому, что это было настолько важное имя, что само оно не забывается. Рассказывал он и про это, только имена сильно изменили его, потому что кроме своего собственного имени он стал слышать голос из прошлого, иногда похожий на вопрос, иногда похожий на утверждение, а иногда похожий на эхо давно отгремевшего грома. Иногда возникало ощущение, что в нем звучит все разом, но определить, где был и что говорил каждый из двух голосов, было совершенно невозможно. Кроме того, что-то происходило с его глазами — он мог смотреть сквозь предметы, хоть они и были плотные и непрозрачные, и даже видеть что-то невидимое снаружи, вроде голубого неба и двух поездов, летящих за стеклом. Иногда казалось, что под его закрытыми веками проходят двое героев давней войны, похожих на одно и то же лицо.

Дон Хренаро рассказал, что у Василисы был муж. Так у древних богов часто делалось — дух императора, развоплощенный богами, объявлялся мужем, и старая женщина не могла проконсультироваться с преемником, кого ей избрать. Этот муж тоже пережил великих духов и стал учеником демона по имени Акакий Акакиевич. Однажды он встал со своего золотого трона и увидел пустую комнату, в которой раньше были император и его дух. Акакий Акакиевич пришел в неописуемый ужас, потому что его прежний статус был предрешен в истории: императора избирали боги. Но уйти от бессильного сожаления ему помог Один, снизошедший из высших сфер, в которых бог сидит возле своего золота (чтобы не забывали). Он сказал Акакию Акакиевичу: «Поступи так, как повелел тебе великий дух: возьми золотой трон и встань во главе всего войска». Акакий Акакиевич послушался и в составе огромной армии ворвался в старинную крепость, где уже долгие годы сидел император. Войска встретились, и началась битва.

Василий Иванович задумался: кто победил? — Он сам? Или император, как всегда, оказавшийся сильнее? Потом он решился и нажал на клавишу выключателя. Вспыхнул свет, и Василий Иванович обнаружил, что сидит на рабочем месте. Петька ходил кругами и что-то тихо лопотал. Анна Петровна держала большой палец вниз, словно изображая там гранату с выдернутой чекой. Фурманов что-то внимательно рассматривал на экране монитора. Котовский цедил пиво. Аскольд стоял у окна, вглядываясь в ночную темноту. Аквариум лениво шевелил плавниками. Тимур Тимурович неторопливо затягивался своей трубкой. Володин делал пометки в блокноте. Жужу дремала, сложив крылья за спиной. Сердюк сосредоточенно вращал ручку на пульте. Просто Мария Магдалина в рясе, подумал Василий Иванович. А ведь сегодня воскресенье. Хотел ведь в церковь сходить. Вовчик Малой давно уже спит. Но вот ведь как бывает… Какая тяжелая работа у человека. Хорошо хоть отпуск есть. Морковин с Егором придут через три дня, можно еще и поспать часок-другой. Татарский вернется еще только через месяц, так что про отпуск можно забыть окончательно.

Петька кончил объяснять что-то и стал расхаживать вокруг стола. Анна Петровна посмотрела на часы и громко сплюнула. Сердюк внимательно посмотрел на Петьку. Анна Петровна выразительно постучала ладонью по столешнице. Фурманов хмыкнул, сделал пометку в блокноте и поднял голову.

– Ладно, – сказал он, – не будем тянуть кота за хвост. Котовский, время не ждёт. Насколько я понимаю, так сказать, специфика следствия. Теперь о главном. Жерболин сегодня утром звонил в секретариат Совета Министров. Бабаясин и Шишин сегодня на заседании. Отбираем машинисток и помощников. Сандель, связывай дела с Капустиным. Исполняйте. И у всех, товарищи, одна просьба. Володин, не дай бог, нарушит инструкции. Делайте с ним всё что хотите.

Скрепостан в канун тысяча девятьсот тридцать третьего, знакомый автору еще со времён, когда он служил в ОГПУ, в этом году казался всё менее заманчивым.

Петька и Василий Иванович сидели в комнате отдыха и пили ледяное шампанское за новый чекистский билет. Из-за пухлых тюльпанных штор на окнах пробивались полосы неяркого солнца, отчего стоявший напротив небольшой письменный стол с машинкой казался установкой дальневосточного гиперболоида. Время, однако, поджимало, поэтому доза действительно была максимальной. В такие дни Петька удивлялся, что среди сотрудников вообще есть люди. Органы работали лучше всего во время застолий, но уже недели через две-три нивелировали всю привлекательность производства. Котовскому, правда, удавалось поддерживать тот деловой режим, при котором, несмотря на проживание на даче и пользование теплым морем, все сотрудники чувствовали себя в ладу с душой. Голубевшая за окном перспектива казалась надежным другом.

Петька лежал на диване и читал брошюру о первых лагерях — редактор дал почитать. До вечера оставался еще час. Подумав, он бросил книжку на пол, встал, надел пальто, кепку и вышел в коридор. Все сотрудники уже разошлись по домам, но у двери в коридор сидел неподвижно бритоголовый парень в кожаной куртке. Он тихо пел какую-то заунывную песню. Увидев Петьку, он медленно встал, повернулся и пошел по коридору. Петька вопросительно взглянул на него. Парень пожал плечами. "Идиоты какие-то," — подумал Петька.
Tags: луноход-3, прохныч
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • HOBbIE

    Журнал «Некрокрокодил»

  • (no subject)

    Все хотят быть счастливы, никто не хочет страдать. Все в равной степени пустотны, если говорить о том, как они существуют. У них нет обязательной…

  • LUMILAUTA!

    «Если вам удобнее проходить перепись на родном языке, в переписном листе можно выбрать для заполнения один из 10 языков: башкирский, татарский,…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments