Chhwe (chhwe) wrote,
Chhwe
chhwe

Categories:

Сцена в штабном вагоне

«Нагвальнята Дона Хуана» или «Карма Великой Матери». Рассмотрите простую последовательность ассоциаций. Внимательно следите за происходящим в вашем внутреннем диалоге. Не смотрите в книжку, читайте просто про себя. Часто, чтобы найти там что-нибудь, вы будете вынуждены глядеть на блестящий на солнце золотой медальон. Если его там нет, верните цепочку в углубление и найдите медальон где-нибудь в другом месте.

Скрепосование в хрустальном свете. (Позволяет увидеть скрытое значение вокруг предмета. Иногда упоминается как два описанных выше вида скрепосования). Мысленно окружите образ свернутой в трубку серебряной бумагой.

Затем медленно разверните ее, стараясь не отрывать руки от бумаги. Скрепы распрямляются и выталкивают лист из сундука. У вас получится восковая дощечка со стихами. Прочитайте их вслух, не сбиваясь. Когда они кончатся, сложите их и спрячьте. Мысленно повторяйте их снова и снова, пока будет звучать мелодия. Вот так вы проникнете в тайну «Нагвальнят Дона Хуана». Она непостижима и неописуема словами, но это и неважно.

Важно то, что за ней стоит. А за ней всегда есть спрятанный ответ, возможно, в виде образа свернутой в трубку серебряной бумаги. Скрепосование не обязательно должно быть связано со звуком, но в любом случае звуковое его приближение к скрытому знанию наиболее очевидно. Текст на поверхности может быть записан тихим голосом или на бумаге. Но если слоговой знак «а» на серебряной дощечке читается тихо, это очень хороший знак. Слова об этом должны быть скрыты в узком пространстве между звуками и смыслом.

Скрепы нельзя слишком сильно растягивать. Они при этом могут сорваться с петель, а потом упасть. Поэтому о каждом шаге, который вы делаете, следует заботиться так, чтобы они входили в резонанс с музыкой, создаваемой вами самим. Пусть звуки вступают в контакт друг с другом и тем самым раскрывают смысл. Пусть согласные легко цепляются друг за друга. Пусть слоги подбираются в естественном, почти не измышленном сочетании. Пусть скрепы не выходят за пределы слова. Пусть звуки вашей жизни плывут вместе с тем, что вы хотите сказать другим, вместо того чтобы отдаляться от них. Пусть гласные мягко задевают за согласные, закрывая ими то, что хотели сказать. Пусть дифтонги меняются, как картины в калейдоскопе. Добавляйте только звуки, ничего не добавляя.


Петька, сидящий перед зеркалом в плаще с капюшоном, повторяет для меня эту «Балладу огней». Я сижу с ним рядом на большом удобном кресле. В тамбуре уже начинает темнеть. Василий Иванович ждёт нас в штабном вагоне, одетый в плащ и большую шляпу с длинной вуалью. Под вуалью — небритый подбородок и воспалённые глаза. Он читает нам «Парцифаля». Перед ним — бутылка шампанского и несколько бокалов. Петька по-прежнему читает. Василий Иванович делает знак рукой, чтобы я встал. Я встаю. С первым звуком он прикладывает палец к губам. Я начинаю петь. Петька подхватывает, подпевая мне. Голос у меня почти не изменился, может быть, оттого, что теперь я не отдаю себе в этом отчета. Я пою про Париж, который я вижу в глубине зрачков и в снах, про пять тысяч персонажей, из которых некоторые вполне реальны и мне самому, про судьбу, про себя самого и про то, что мир кончается на площади Звезды в созвездии Скорпиона. Котовский слушает меня долго, потом выхватывает у Петьки книгу и бросает ее на пол. Петька тоже бросает книжку на пол, но я успеваю поймать ее и сунуть себе в сумку. Мы смотрим друг на друга в упор, и я думаю, что он скорее всего не знает, что я начал петь, потому что у меня на лице написано то же, что написано на его лице. Но через несколько минут он бросает сумку на пол, поднимает стакан с шампанским, выпивает и смотрит на меня, как на дона Румату. С нами здоровается Анечка, и я делаю рукой ответный знак. У нее длинное лицо с немного удлиненными губами. Глаза карие, волосы прямые, на лбу длинная прядь, как у моей матушки. От Анечки пахнет жасмином. Петька что-то говорит ей по-немецки, но она только улыбается в ответ. Котовский вопросительно смотрит на меня. Я делаю большие глаза, пожимаю плечами и отрицательно качаю головой. Котовский понимающе кивает. Мы садимся за столик возле окна. Василий Иванович что-то шепчет Анечке на ухо, она смеется и делает вид, что поправляет платок. Петька начинает что-то говорить, но Василий Иванович останавливает его взглядом. Все четверо смотрят на меня. Потом Анечка поднимает глаза на портрет Карла Маркса, висящий у нее за спиной, и некоторое время разглядывает его, сомневаясь , надо ли ей поворачивать голову в мою сторону. Наконец, она поворачивается ко мне.

Петька говорит мне: «Вот вы, товарищ комиссар, говорили, что, мол, коммунизм — это движение, мобилизующее творческие силы личности для сотворения нового мира. Это так. Вот только ведь об этом новом мире уже все сказано. А из того, что об этом все сказано, выходит, что, как видите, ничего еще не сделано. Мы, ведь, то есть мы, мы с Анечкой, понимаем эту самую жизненную правду, потому что с ней не особо-то и поспоришь. Ведь так?» Анечка кивает. Петька вопросительно смотрит на меня. Я говорю: «Поясню. Видите ли, Петька, человек существо социальное. Я хотел объяснить, что для меня человеческое творчество не есть самоцель, а есть просто один из способов самовыражения». Петька, в свою очередь, говорит: «Хорошо, Дмитрий Андреевич, а теперь объясните, зачем тогда вы работаете, если сами себе противоречите в наипростейших вещах?» Анечка говорит: «Мы не противоречим, Петя, а рассуждаем». Я отвечаю: «Пожалуй, рассуждаем. А вот вы, Петр Семёнович, не рассуждаете? Видите ли, так ведь мир устроен, что никто и не пытается в нем разобраться. Так давайте просто наберем банок из-под пива и будем вместо этого думать, на что они будут похожи». Петька кивает. Котовский стучит вилкой по бутылке. Он явно хочет добавить, но передумывает. Я говорю: «Что же тогда получается? Этот ваш мир и есть порождение художественного вымысла? Я-то думал, может, здесь следует искать общественные корни». Петька опять кивает. Чапаев говорит: «Вы что, совсем не понимаете, о чем речь? Люди либо исследуют мир, либо используют его в своих целях. А заниматься надо одним – переделывать мир под себя. Даже если мир оказался в чем-то несовершенным, его надо переделывать и переделывать». Я тихо спрашиваю Котовского: «Но, однако, какой же смысл тогда что-то переделывать? Пусть оно само по себе и есть всё то, что его окружает». Котовский кивает, но молчит. Так проходит несколько минут. Мне вдруг приходит в голову, что наше общение с Чапаевым носит явно не аналитический, а скорее стилизационный характер. Но я не решаюсь спорить. Затем Чапаев начинает рассказывать про Апокалипсис. Петька согласно кивает. Я вижу, что Чапаев не вполне в себе, и закрываю глаза. Бой на станции Самара для меня не более, чем игра воображения, примерка новых исторических масок, которые приходилось надевать. Но меня очень злит то, что Петька позволяет себе вести себя, как закоренелый либерал, начитавшийся западных моралистов. Либеральная тусовочка обязательно должна защищать свои позиции, с жаром говорит Чапаев. Мне кажется, он совсем не прав, но Петька обижается. Нет, говорит он, есть еще одна, куда более важная истина, о которой я тоже должен рассказать. По его мнению, разложение большевистской России было связано с изменениями, которые с ней произошли, — в том числе, с её внутренними политико-экономическими реформами. А это, добавляет он, может рассматриваться как ключевая причина дальнейших событий. Впрочем, он не отрицает, что причины этих перемен могли лежать и в разнузданном идеологическом соперничестве: в конце концов, большевизм был не просто антисоветским режимом, он был маргинальной формой идеологического конфликта. Но главная причина заключалась в другом. Петька ожесточённо чешет лысину, и я догадываюсь, что речь идёт о кукловодах из США. Лекала заокеанских кукловодов, говорит он, действовали через океан: те, кто лучше работал с кукловодами, опережали на несколько шагов других, а те кто работал с кукловодами плохо, создавали им альтернативу, превращая антикоммунистические митинги и демонстрации в устойчивые, хоть и не слишком последовательные, изменения на демократическом направлении. И большевики, в конце концов, споткнулись о зеркало. Все замолкают, лишь Петька продолжает водить по лбу большим пальцем и постепенно сползает вниз по спинке кресла. Чапаев медленно поворачивает лицо в мою сторону, смотрит на меня и ухмыляется.

— Товарищ Фурманов, — говорит он, — спасибо, что вы так точно ухватили мою мысль. Только вы посмотрите на неё со стороны! Представляете, сколько людей было у нас, к примеру, в двадцатом году? Тысяч пятнадцать? А теперь? А теперь? Вот оно, второе зеркало коммунизма, глядите! И он торжественно кивает на экран телевизора, где проступает нечто ещё более тёмное, чем космос на ночном небе. Чапаев указывает на свой шишковатый череп и трогает усы. Я смотрю на него, а он начинает давиться смехом.

— Дон Хенаро, — говорит Чапаев, — для вас, выходит, есть ещё одно зеркало? Теперь, надо полагать, вас интересует, есть ли оно у нас? Может, всё-таки вспомните? Мы все с вами, все двести пятьдесят миллионов людей, одинаково смотрим на мир. Если вы видите в наших сердцах что-то хорошее, то, безусловно, это и есть коммунизм. Но мы так глубоко вросли в землю, что практически ничего не видим. И нам порой очень трудно разобраться в собственных чувствах. Фурманов напишет книгу под названием «Чапаев и Пустота». Литература всегда была моим слабым местом. Я, естественно, прочту её. А вы, дон Хенаро, что вы собираетесь написать?

Котовский, сообразив, что Василий Иванович обращается к нему, делает вежливое лицо и молча кивает на экран телевизора. Он ещё не понимает, что произошло. Чапаев улыбается — как всегда, страшно и загадочно. Петька ощущает неладное. Я вижу в его глазах страх. Анна явно в панике. У вас, думаю я, последняя возможность попытаться спасти своё шоу. Я точно знаю, что книгу под названием «Чапаев и Пустота» написал не я. Это был другой писатель, о котором знают очень немногие. Итак, попробую сыграть на вашей нерешительности. Анна, как только Чапаев начнёт разговаривать с Котовским, постарайтесь отвлечь его на что-то постороннее. Например, скажите, что вы знаете, сколько человек могут одновременно печатать на одном компьютере. И один ли этот компьютер, или они работают параллельно. Это должно его отвлечь. Помните, он искренне верит, что пустотность абсолютна. Помните, что здесь его ничто не сможет разубедить. Во всяком случае, пока он в хорошем настроении. Котовский думает, что он дон Хенаро, а Чапаев — дон Хуан. Петька думает, что он Чапаев, и думает, что все остальные — глупые пустотелые звери, которые делают все, что он им скажет, не задавая лишних вопросов. И Анна думает, что они думают, что она здесь, чтобы произвести на них впечатление. Но в глубине души они уверены, что она здесь из-за них. Я вас прошу, Анна, отвлеките Чапаева на полчаса. Я в это время буду работать над комментарием. Заодно попробуйте вызнать, почему именно он написал про любовь. Потому что именно в ней его надежда. Его слово о любви — это ключи к вечности, за которые он ухватится в последнюю секунду. А она у него одна. Понимаете, Анна? У вас это получится легко. У вас просто не может не получиться.
Tags: луноход-3, прохныч
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • HOBbIE

    Журнал «Некрокрокодил»

  • (no subject)

    Все хотят быть счастливы, никто не хочет страдать. Все в равной степени пустотны, если говорить о том, как они существуют. У них нет обязательной…

  • LUMILAUTA!

    «Если вам удобнее проходить перепись на родном языке, в переписном листе можно выбрать для заполнения один из 10 языков: башкирский, татарский,…

  • Новости науки

    Пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков не исключил, что закон об иноагентах может быть скорректирован, если правоприменительная практика…

  • Осень золотая

    На «ять»!

  • Броня крепка, и быстры бронеходы

    экспериментальная плашка как титул «пока не признанный иностранным агентом»; более роскошный «по какой-то причине временно не признанный иностранным…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments