Chhwe (chhwe) wrote,
Chhwe
chhwe

Categories:

Интерлюдия

Я бы сказал, что массовая истерика гораздо более иррациональна и иррационально ее содержание, иррациональнее, чем любое перечисленное разнообразие форм психологической атаки - ибо состоит из тех же самых стереотипов, что и любое из верований. Поэтому сказать о массовой истерике, что она организована в соответствии с какими-то претензиями- значит не сказать почти ничего - потому что, с одной стороны, она никак не может быть связана с какими-то претензиями, поскольку отличается от них тем, что никаких притязаний нет. А с другой стороны, она никак не может оказаться результатом возобладавших в обществе ценностей и стандартов - ибо, где именно в его содержимом будет возобладать эта ценность и этот стандарт, здесь установить невозможно. Никак. Истерики бывают сектантскими, сектантскими же бывают и контр-истерики. Поэтому можно смело сказать, что в России если истерики и бывают, то только контр-истерики. Поэтому-то они и относятся к категории социальных безумий - но какое там безумие! В России даже существует термин - контр-контр-психоз, которым пользуются социологи и экономисты, не имеющие отношения к массовой истерии и психическому расстройству. На языке специалистов это то же самое, что СПИД - то есть существует и болезнь, и СПИД, просто их названия отличаются в зависимости от конкретной страны и общественной среды. Разница может быть очень существенной, но наш взгляд на эту проблему - в такой же степени сексотский, как взгляд врачей на болезнь, протекающую в стенке бачка в туалете. Поэтому решать ее мы не станем. Мы будем считать, что с учетом индивидуальных особенностей русского человека это явление не может быть серьезным препятствием для прогрессивного прогресса его цивилизации, а то, что речь идет о современном русском человеке, не играет ровно никакой роли.

Ковид-диссиденты и религиозные деятели не теряют надежды найти в России виноватого - но такого лица, по нашему мнению, нет вообще, есть только проблемы, на которые обязательно нужно указать адресату письма. Мы полагаем, что каждый человек сам должен отвечать за свои действия и заблуждения - здесь наши мнения расходятся только в некоторых деталях. Вот, например, истоки последовавших за Чернобылем истерик в России. Ведь взрыв был совсем не той мощности, которую хотели получить ее руководители, ставя опыты по получению мощного нервно-химического оружия. Но Россия и по сей день стонет по поводу Чернобыля и не хочет верить, что его сделали с помощью тех же методов, что и 11 сентября 2001 года. Бендеровцы и космополиты всех мастей, живущие за границей, были в числе первых, кто воскликнул, «Империя ужаса! Вот результат свободной рыночной экономики!», а те, кто кричал «Пожар светопредставления», были среди первых, кто пожалел об этом пожаре. И так по всей планете. Быть может, если бы российская экономика пережила один лишь Чернобыль, правозащитники наконец поняли бы, что, вопя о Чернобыле и о рыночной экономике, люди сводят счёты не с нечистой силой, а с самими собой.

Съезды КПСС и другие шабаши дутой элиты оказались просто плодом воспалённого сознания политических гэкачепистов. Надо было менять генеральную линию, и меняться надо было не менее радикально. Экономический и социальный прогресс - это не только «Большая дорога». Марксизм и социализм по своей сути были строительством светлого будущего. А точнее - нового общества, где людям не надо будет каждый день отвоевывать свою жизнь у варваров-рабовладельцев и их страшного «Диктатора». Новые постсоветские государства создавались не на развалинах старого мира, а на обломках прежнего. Именно такой подход ведёт к построению нового, ещё большего, более совершенного общества. КПСС как общественно-идеологическое понятие потеряла смысл. Но это не значит, что она исчезла совсем. Это значит, что ей было суждено так или иначе, только при другой постановке вопроса, возродиться в будущем. Ибо никакой другой роли, кроме роли орудия экономического и социального прогресса, она никогда не играла.

Но скоро появится и новый взгляд на исторические события и новое понимание того, что произошло. Уже есть читатели, которые в это верят. Когда-то это был бы настоящий прорыв. Потом - тень этого прорыва, как я надеюсь, уже неотвратима. Но уже сейчас, в условиях всемирного уважения к Марксу и сталинизму, чтение Ленина в сердцах - большая редкость. И новая историческая ситуация может в любой момент напомнить, что марксизм-ленинизм был не просто чем-то банальным и ограниченным, а ещё и главной идеей в человеческой истории. Что эволюция есть именно эволюция. Что человеческая история не имеет ни начала, ни конца. Что время истории - это не цикл повторяющейся смены красок, а вечное движение вперёд.

Истерика может быть совершенно никому не выгодна - и тем не менее умело раскручиваться. Это - классическая болезнь всех революций. Истерия может быть вредна для того, что называется прогрессом и прогрессивным путём. Но всё- таки является частью общественного прогресса. История и истерия для нас - одно и то же. Сталкиваясь друг с другом, они прекрасно друг друга дополняют.


Некоторые теоретики утверждают, что в состоянии истерии люди оказываются беззащитными и их можно легко взять под контроль. Другие полагают, что её надо предотвратить. Третьи склонны считать истерическую разрядку достоинством для человека. Надо сказать, что слабость одних и сила других проявляются в огромной степени в последовательности событий, происшедших в течении одного или двух дней. Но далеко не всегда эти последовательности имеют отношение к главной теме книги.

Четвёртые теоретики утверждают, что истерические эффекты могут быть очень простыми и характерными. Наиболее простым и очевидным является просто улучшение характера. Вы, как читатель, конечно, уже догадались, что речь идёт о беспричинном счастье. То есть о состоянии, когда вы совсем не озабочены собственными проблемами и легко отдаётесь на волю того состояния, в котором находитесь. Подобное счастье посещает людей тогда, когда они охвачены чем-нибудь типа гордости, принимают своё незавидное положение и начинают к нему приспосабливаться. Важно только одно: само переживание счастья, как правило, достаточно неприятно, а само оно длится недолго. Обычно человек вовремя начинает сопротивляться и по мере своего сопротивления начинает осознавать, как сильно его обидели. Кроме того, необходимо помнить о том, что счастье заразно и передается от одного человека к другому. Поэтому после первого инфаркта наступает вторая стадия - депрессия.

Стоит ли различать истерику историков и историку истериков? На мой взгляд, нет. Историк просто не хочет видеть в своих работах ошибку, поэтому не требует особого отношения к своему труду. А истерик делает это из принципа. Поэтому я вынужден дать его определение. Психопатия - это состояние ума, которое заключается в неспособности человека принять действительность такой, какая она есть, в болезненной раздражительности, чувствительности, стремлении найти виноватого и т. д. Большинство психопатических личностей не могут самоустраниться от этой проблемы и постоянно её переживают. Впрочем, мне приходилось слышать и противоположное мнение. Историки истерят потому, что боятся, что они забыты, но это просто миф, изобретенный политиками. На самом деле они просто пасут стадо, где есть те, кто действительно ими интересуется. Вот что такое быть историком и не бояться быть им избранным. Истерики же не имеют никаких исторических амбиций, они страдают от страха перед хаосом, который несут с собой исторические события, и из-за этого не могут предложить миру ничего конструктивного.

Но ковид на самом деле не страдает от хаоса, который несут с собой исторические события. Наоборот, он сам является его выразителем и главной движущей силой. Это миф, что он представляет собой нечто глобальное, для него не существует никаких границ. На самом деле, он просто одна из областей, где появляется новая сила, которую скрывает за своими стенами его характер. Одна из неприятных сторон ковида заключается в том, что он может быть преодолен только во время кризиса. Истерические состояния ведущих светил исторической науки и исторические речи истериков прошлого и настоящего — вот те симптомы кризиса, которые можно выявить. В этот момент наружу должна выступить сама сила, которая созидает мифы, а не очередной мифологизированный представитель массы, или попытка подражания и производства своих собственных маленьких мифов. Истерика – вот та маска, в которую должно перейти безумие прошлого. Истерия как реакция ума на кризис в истории является самым разрушительным из методов разрешения кризиса. Это негативный выход паранойи, который невозможно победить. Истерия, как никакая другая болезнь, маскируется за бесчисленными масками, имеющимися в культурной истории. Когда происходит катастрофа, мифологическая оболочка, за которой прячется истероид, заменяется соответствующей. Бессмысленно притворяться, что этого не происходит. Реакция – это побочный продукт разрушения. История изучения истерических припадков у светил исторической науки, истерия от исторических достижений СССР – это, конечно, не единственное, но довольно заметное свидетельство разрушительного характера современной западной культуры.

Доктринальные методы лечения истерик обычно вызывают резкое отторжение. Они граничат с черной магией и отрицанием истории. Их используют, чтобы вылечить болезнь. Но клин клином вышибают – каждая неудача такого лечения приводит к новой волне истерических припадков. Надо ли в таком случае лечить болезнь методами, которые, по мнению многих клиницистов, губят больного? Не лучше ли действовать последовательно и непрерывно, разрушая психическую защиту пациента не в меру усердными усилиями?

Надо сказать, что истероидные изменения, происходящие с европейскими политиками, только усугубляют проблемы. Лучшие интеллектуалы Европы (Гейер), критикуя бюрократию и капитализм, постоянно используют слово «истерия», «l’hérité» – это уже прямое указание на социальные отклонения, но это отнюдь не первая история истерического психоза, который охватил их страну. Естественно, что истерическое общество представляет собой уникальное в своем роде состояние, и попытки его изменить обречены. Неэффективность таких усилий со временем приведет к серьезным социальным и экономическим кризисам. Точно так же неэффективно лечить «черную дыру» на компьютере, затыкая её пальцем, поскольку образование дыры вызвано истерическими действиями пользователя-истероида.

Бендеровцы и власовцы всех мастей заходятся в истерическом вое, не стесняясь в выражениях, и понимают это. Примерно так же действует и Пелевин, словно издеваясь над психическими заболеваниями, и Сорокин, пользующийся методом психотомиметиков. Я говорю о терминологии. Но, во-первых, к истерике совершенно не имеет отношения тот феномен, который определяется как стигматизация («дурное обаяние»). В психической медицине так называют случаи, когда человек, признающийся во всех дурных поступках, за которые его осудили, становится чрезвычайно популярным среди новой, совершенно неожиданной аудитории. Подобный тип массового культа никогда не проявляется на банальной социальной сцене и лишь усугубляет процессы дезинтеграции. История истерии — это история борьбы с демагогией и идеями, которые невозможно было вербализовать просто потому, что это было связано с материальными деньгами, подлежащими вытеснению из общественного сознания с помощью манипуляций с печатью. Я приведу несколько примеров из сферы лечения истерии, относящихся к числу классических.

Б., бывший эстрадный пианист, который накануне дефолта попал в сумасшедший дом, впал в депрессию, стал гомосексуалистом (по словам некоторых его бывших приятелей) и совсем перестал выступать. Он почти не появлялся на сцене, отказывался брать у врачей анализы, не посещал врачей. Постепенно все в коллективе потеряли к нему интерес, и единственным, кто поддерживал его на плаву, была мать, бывшая эстрадная артистка. Она узнала о беде сына не от врачей, а от друзей (это были работники театра) и первая предложила ему денег на лечение. В течение последующих двух лет этот человек вернул былую популярность на сцене, сыграв в пьесе современного драматурга «Годы надежд», поставленной по его сценарию, несколько ролей. Но и эти роли перестали приносить ему радость. Он не мог начать новую работу. «Сегодня я не помню того, что написал вчера, — говорил он мне, — и не знаю, что скажу завтра. И я даже не знаю, что хочу сказать». Тогда мы предложили ему два способа лечения. Во-первых, при помощи электрического тока делать «ракию». Этот способ позволил бы ему реабилитировать свою совесть, подавить комплекс вины перед людьми, сыграв для них несколько небольших ролей в пьесе современного драматурга «Сызрань» (за пять дней он сыграл шесть ролей). Во-вторых, мы посоветовали попробовать восстановить потерянную память, для чего записали ему на магнитофон что-то вроде личного дневника с рассказами о временах, когда он чувствовал себя молодым и полным сил. Это помогло, и чувство раскаяния вернулось к нему.

Пациент Д., программист, после реабилитации был принят на работу в совет нашего института. Но в науке эта терапия не нашла массового применения. Вероятно, ее эффективность ограничивалась тем, что она помогла «исправиться» одному из специалистов, забывшему, в каких случаях нужно менять программу, и на его место взяли нового. Через несколько лет после операции он сам пришел к нам на прием. В руках он держал странную книгу. Это была очень толстая книга, страницы которой были украшены многочисленными рисунками и надписями. На одном рисунке был изображен человек, стоящий возле старого трехэтажного дома. Его голова была непропорционально большой, как у бульдога, и рядом, в угрожающем жесте, выставив вперед острые когти, стоял человек в длинном темном плаще. Два других рисунка были изображениями двух всадников с перьями на головах — они мчались на фоне каких-то скал, над которыми развевался плакат с портретом неизвестной женщины. На четвертом рисунке, сделанном красной краской, были изображены студенты, занятые за одним из столов. Истерические припадки становились все более частыми, и мой клиент даже несколько раз прикладывал к своему лицу рисунок, пытаясь ухватиться за него правой рукой. В конце концов мы стали принимать всерьез опасность, которая грозила ему в случае неординарной реакции. После этого случая он уже не вызывал у нас особого доверия. Мы решили посоветоваться с психиатром, услугами которого чаще всего пользовались, и попросили его совета, как следует поступить в этой ситуации. Этот врач провел несколько сеансов психотерапии, но добился только частичного улучшения состояния пациента.


Пациент продолжал обращаться за помощью к психиатру, но вскоре психиатр и сам заболел эпилепсией, описанной им в одной из предыдущих глав. Ему становилось все хуже, но он сохранял достоинство и отказался лечь в больницу, даже несмотря на то, что у него развилась тяжелая форма маниакально-депрессивного психоза.

Пациент Э., по профессии инженер, был, видимо, единственным из сотрудников нашей клиники, который сохранял способность к критическому анализу ситуации, в которой оказывался. Он рассказывал нам, что один из наших врачей лечил его уже несколько лет. После того, как нам стало известно об этом, мы пригласили его к себе, чтобы обсудить создавшееся положение. Сначала психиатр, а затем и пациент согласились, что нам нужно обратиться в полицию за психиатрической помощью. Полицианты появились только через несколько месяцев и тут же сообщили о случившемся и об условиях, на которых к ним можно обратиться. Сначала речь шла только о лечении его психиатра, но в конце концов он согласился поехать на лечение в одну из психиатрических клиник Швейцарии, о чем мы договорились раньше. Операция, на которую он согласился, была куда серьезнее и мучительнее предыдущих. Пациент Э. согласился на операцию, потому что он хотел выздороветь, но в его случае это было связано с определенным риском для жизни. Пациенту показали рентгеновский снимок. Истерика на его лице заставила нас задуматься. Мы вспомнили, что некоторые из пациентов страдали истерией в разной степени. Один из таких пациентов сбежал из клиники несколько лет назад. Он стал президентом международной компании и разъезжал по всему миру, избегая встречи с полицией. Вдруг мы вспомнили, что кто- то обещал ему помочь, и позвонили по указанному телефону. Человек, по описанию похожий на психиатра, заверил нас, что все это ему уже знакомо. Поэтому мы пригласили Э. на встречу с ним в клинику, где его уже ждал психиатр. Они встретились в пустом зале. Э. уставился на пол, сцепив руки перед грудью, - ни слова не говоря, он отказывался от предложенных ему медицинских услуг.

Истерика историков нередко заключается в том, что они изображают историю как строго контролируемое течение без всяких мистических или иррациональных страхов, которые до сих пор мешают людям воспользоваться тем благом, которое она им дает. Однако для исторического анализа в этом нет ничего страшного. Для истерического же анализа истории истерии и истерии истории вообще нет. Совершенно ясно, что a priori от него следует отказаться. В истории не бывает неуправляемых переходов. Для истории человеческой личности не может быть правил. В истории любое знание является реальностью. Нет здесь и ничего гипотетического. Историк может впасть в истерику, а истерик может попасть в историю. Историк может быть трусом, а трус - историком. Но истерик и трус не способны подняться до исторического уровня. Утрата практического реализма заключается, в конечном счете, в том, что теперь мало кто способен понять, как и почему эти патологические установки овладевают человеком. Ковидиоты были правы, когда характеризовали ковидлопатологическое смирение как положение бессильного человека. Их анализ в отношении хайдеггеровского периода - это попытка дать, как выразился Хайдеггер, critique. Это попытка написать историю страха, на которого Хайдеггер намекал с самого начала. Но это не больше чем попытка заменить опыт картинами. Пустыня, о которой пишет Хайдеггер, есть не что иное, как опыт пустотности, которая испытывала и Ницше. Хайдеггер после тридцати лет внутренней борьбы с собой научился сублимировать страх. История истериков и трусов на самом деле - история неуверенности и пустоты, которая наблюдается и в истории философского осмысления страха, направленного на себя самого. Раньше этой проблемы вообще не существовало. Теперь она существует - и, вероятно, она есть везде. Истерика, только истерика, только исторических масштабов истерика является самой страшной, самой мучительной и вместе с тем самой глубокой из всех проблем. Но она одновременно является одной из тайн сознания, которая больше всего интересует философский ум. Этот психический феномен интересен не сам по себе - в нем есть какая-то истерическая ценность.
Tags: луноход-3, прохныч
Subscribe

Posts from This Journal “луноход-3” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment