Chhwe (chhwe) wrote,
Chhwe
chhwe

Category:

Постзобальное вступление

В Москве говорят, что ни одной уборщицы на “Лубянке” нет, зато есть несколько муниципальных секретарей по культуре и телевидению.

Но все мы знаем, что администрация Москвы, как и любая государственная власть, не является самостоятельным управлением на реально существующих территориях. Проверяющиеся отвечают не за то, как убраны шкафы и комоды, а за то, как убраны компьютеры, в какие часы запускаются пленки и передачи, какими путями сообщается информация, куда и кому конкретно. Мы настолько привыкли к этому странному обычаю экономить, что это вошло в привычку. Или это экономика стала нормальной? К сожалению, нет. Можно привести множество примеров. Например, выброс горючего используется в производстве, но никогда не использовался в транспорте. Вместо этого сначала куют из него колбасы, а затем транспортируют на склад на уборочных машинах. Это крайне экономный способ. В такой экономике разрушается само понятие качество. То, что происходит сейчас на государственной кухне, – это энергетический поток. Но поскольку Евразия – одна большая телекоммуникационная сеть, ведутся “цветные революции”. Вот пример. У Франции есть одна из самых развитых пищевых технологий. На территорию Франции ввозится значительно меньше нефти и газа, чем в другие страны, и ввозится в очень больших объемах. В 2004 году объем этого продукта в среднем достиг 70 миллиардов тонн. Вот как развиваются события. Скажем, сегодня в холодильники Франции входит примерно 80 % от мирового объема продуктов питания. Это зависит от выбора специй. Через несколько лет объем будет выше, и тогда, чтобы обеспечить соответствующий уровень качества, потребуется ввоз 300 миллиардов тонн. Вот это и есть энергетический поток. Вот что сейчас происходит. Фабрика “ Эко, Е”, которая производит колбасы по технологии Эко, совсем недавно получала 75 тысяч тонн колбас. Но для производства колбасы в прошлом веке вырабатывали один миллион килограммов колбасы. А сейчас производится шесть миллионов тонн. Значит, потребляется теперь уже пять миллионов. Такая структура не может не вызвать у населения тех или иных чувств. И сами колбасы находятся в пути, и все меняется в мире. Но сегодня происходит уже что-то такое, что заставляет воспринимать эту реальность как что-то такое, чему можно верить. В этой книге я попытаюсь показать, что скрывается за словом “вейсштурм”.

Надеюсь, что мои предположения окажут влияние на некоторых людей и по­ изменят их взгляды на жизнь и на то, как они будут работать и жить, чтобы они смогли качественно и эффективно действовать в экономике и общественной жизни. Для этого мне бы хотелось, чтобы большая часть прочитанного мной была извлечена из области эзотерики, не отражая ничего лично от меня. Это не только необходимо, но и культурно необходимо. Эта книга состоит из двух частей — первого объема и последнего, менее объемного, который во многих местах неправильно понят. Поэтому я вынужден буду объяснить читателю несколько вопросов. Вы можете спросить, как я представляю себе, что будет происходить, когда достигнута ситуация «консенсус»? Ответ заключается в том, что главные законы становления нового человека будут воплощены именно в вейсштурме. Вот для этого я и постарался собрать на полках здесь  все, что касается эзотерики — магия и оккультизм, постзобализм и мистика, гинекология и зоопсихология, циклические и экосферные расстройства, нейроманипулирование и эзотерика. И последнее. Вся книга будет и исторической, и художественно неэстетичной. А поэтическая обработка всего перечисленного будет естественным следствием наших отношений с читателем, о которых я здесь уже упоминал. Поэтому я говорю о поэтическом творчестве в настоящем времени.

Скрепный код «Саги-2» — это не расшифровка — это сводная информация о нашем языке и о том, как ведется любой диалог. То есть текст книги дает осмысление текстам самим. Я привожу лишь те моменты, где они кажутся мне нужными. Постзобальное общество не успевает за поворотом эзотерических учений, в которое вовлечена интеллектуальная элита и демоническая постэлита. Попытка понять коренное содержание эзотерики вейсштурма — это примерно то же самое, что изучать кроссворд или расставлять пальцы в алфавитном порядке, прыгая на одной ноге — вместо того чтобы внимательно изучить буквы, посетитель журнала может часами размышлять над конструкцией символа в конце каждого предложения. Смысл нашего общего вклада в понимание эзотерики только в том, что мы делаем вид, что все это понимаем. Предодобренные скрепы дают самое общее представление о состоянии русского языка. Но вряд ли кто из читающих эту книгу скажет, что понимает в ней что-либо. А в действительности нет никого, кто бы не понял этого. Что в этом особенного? Это совсем несложно: разве читая «Сагу-2», не постигают того, что становится очевидно из прочтения любой другой книги? Увы, опыт последних столетий и попытки свести к универсальному бессознательному науку современного человека делают нашу задачу весьма трудной и непростой. К счастью, частота публикаций эзотерического в английском языке в последнее время заметно возросла — и можно надеяться, что мы во всех подробностях опишем и проанализируем произведения Бодлера, Шукшина, Гумберта, Солженицына и многих других мыслителей начала нашего века.

Постзобальность Шукшина свидетельствует о том, что его взгляды давно уже были канонизированы; очевидно, это было возможным только в советской литературе в годы оттепели и крушения романтизма. Более того, если даже отношение КГБ к различным темным личностям в конце 40-х и 50-х годов выглядело несколько иным — как, например, расправа с Есениным, — то, как мы увидим ниже, в 1960-х годах все могло быть намного хуже. Но вернемся к книге «Сага о Форсайтах». Ее практически невозможно назвать эзотерической, хотя авторы придают ей особое предодобренное значение. Ее отличие от других философских работ Шукшина в том, что целью авторов является рассмотрение двух типов отражения действительности, который можно встретить в символизме и мистицизме, в психоанализе и в индуизме — в терминах человека и его души. Рассказ «Срезал» пронизан странным духом — точно так же, как его короткая автобиографическая параллель «Обладатель Знамени и Двойник» заставляет предположить наличие в тексте, может быть, замысла Бодлера — несмотря на то что автор утверждал, что не имеет никаких литературных или исторических связей. В этой книге нет ни одной абстрактной идеи, но все же в ней присутствует план свободной структуры, который сочетается с душевным одиночеством множества мужчин — и женщин, если на то пошло.

В этом плане почти все герои Шукшина кажутся Робинзоном Крузо — в том числе и автор этих строк. Роль модели практически сводится к тому, что им приходится действовать в реальном мире для сохранения здоровья. Постзобальность скрепного кода Шукшина приходит на помощь когда угодно и в любой момент — как же иначе. Во-первых, эта постзобальность прозрачна и не стеснена законом эстетического императива. Во-вторых, она несет смысловую нагрузку. В-третьих, оставаясь инкорпорированной, постзобальность выглядит очень естественно и даже слишком. Для той же цели есть и второе постзобалистическое литературное определение, которое все-таки отдает барочным стилем. Оно состоит из трех слов: «скрытность», «конспирологизм» и «европееизм». Кроме того, оно показывает интерес к британской мысли последних двух веков, но вряд ли характеризует Шукшина как выдающегося писателя. Слово «скрытность» само по себе — не личностный критерий героя, как могло бы показаться. И уж точно «конспирологизм» не предназначен для того, чтобы стать метафорой негативного мышления или морали. По меньшей мере, по-русски оно звучит очень страшно. Что же касается «европеизации», то сразу возникает вопрос, кто этот европееизированный человек? Вот не верится. Впрочем, когда философская идея в России развилась до состояния международной спецслужбы, подозрение насчет ипотеки падет и на все мыслимые виды философии, а то, что нас в последнее время интересует, не стоит прятать в подполье. Мы просто слишком ленивы. Может быть, это — способ повысить качество секретной информации. Нас постоянно скрывают за именами наших собственных врагов и благодетелей. Обычно это мужчина в мышиных шортах, с кейсом под мышкой, и серыми заплатами на лице, придающими ему параноидальный вид. Его всегда окружает толпа доверчивых читателей.

Постзобальность скрепного кода Шукшина в рассказе «Срезал» проявляется именно в том, что его героем оказывается не злодей, а работник. Роман написан в 1987 году — в 1989-м Шукшин уже перемещается в разряд творческих критиков. В это время для писателя выступает другая тема — он пишет книгу, ставшую для него литературным автобиографическим адом. Для той же цели он использует библейские тексты, хотя в книге «Исайя и халиф» в отличие от «Срезал» встречаются исторические параллели, а в «Оропе» герою оказывается подсказана «настоящая история», который спасает мир от Ханаана и Бар- Кохбы[ 4 - Перечень новых сюжетов и терминов см. в книге «Апология Управления».]. Вторая из названных книг — это «Третий Конец» — социопрогноз классической молодежной литературы в 70-е годы XX века. В романе Шукшина читатель сталкивается с удивительными и порой пугающими совпадениями. Например, если существует реальная возможность того, что толстый человек, ставший толстой женщиной, — это зеркальный двойник автора, то можно выдвинуть и несколько других гипотез. Так, после распада Советского Союза многие сотрудники его издательства были арестованы; за это их убили — это связано с выводами из постзобальности. Идентификация перепутавшегося члена общества занимает в романе особое место — эта тема неоднократно встречается в произведении. В том числе в главах о книготорговцах, которые не имеют понятия о том, что «собирательство» — не просто воровство, но еще и проституция. Правда, этот вопрос решается несколько иначе. В ходе движения героя по трущобам его мучают видения древних памятников; на которых он успевает заметить изображения неба и земли, неоценимую помощь ему оказывают матрешки. По мнению Шукшина, матрешки — это создатели зла и его проводники. Некоторые путешественники в Россию объясняют их появление тем, что матрешки передают желание человека вернуться в цивилизацию. Шукшин с этим не согласен. Личность человека стоит гораздо выше матрешек, потому что выполняет в нашей культуре важную функцию — она — владыка мыслей. Здесь уместно вспомнить еще одну цитату, не согласующуюся с приведенным выше мнением. «Шукшин, — пишет А. В. Луначарский в своей книге „Что такое искусство“, — был крупнейшим философом своего времени. В последние годы жизни, незадолго до своей смерти, он несколько раз обращался к масонским кругам, вспоминая их учение о душе и духовном совершенстве. В этих посвящениях сквозила огромная глубина и убежденность, что он заблуждается по той простой причине, что не существует физического совершенства, а есть лишь совершенные формы. Это совершенно ясное убеждение: в нем и было то истинное искусство, которое он использовал в своих исследованиях. Шукшин говорил о таком понятии, как „ Форма“. Для него форма — это единственное, что есть в мире. Но самого главного он не говорил, а просто повторял за одной из матрешек. Затем он говорил про „Слово“ — „Слово“. Эту форму он называл „Огнем“. У Шукшина было желание сотворить форму у огня: испечь собственный уголек в собственном уголке».

Постзобальность скрепного кода Шукшина в рассказе «Срезал» является одним из самых серьезных вопросов. За пределами этого дискурса остается место и для конкретных высказываний Мастера. Известно, что подделываемые пятистопные ямбы Шукшина часто воспроизводят «Заветы» Андре Жида. Можно предположить, что именно это и привлекло внимание медиума, вызывающего сознание художника. Есть также свидетельство того, что Риттерштраух владел подобным искусством. Позволим себе привести отрывок из опубликованной в одном из российских фэнзинов книги о Шукшине: «Шукшин — ближайший друг Энрико Рильке. В 1970 году под его руководством была основана группа «Огненная Лестница» — композитор, поэт-неоратор, кинорежиссер и актёр. У Шукшина была вакансия посредника в этих делах. В журнале „ Молодая Гвардия“ он выступил с тезисом: искусство имеет четыре функции, присущие первообразу: зрительное, слуховое, обонятельное и осязаемое. Вторая функция — это музыка. Третья функция — это звук, создающий образ. Четвертая функция — это звук». Это не так уж и сложно, даже если вспомнить рассказы Шукшина о подобных монологах в «Сорокоустах», рассказах о ночи с тремя призраками и так далее. Хотя у Шукшина не было ни одного сколько-нибудь значительного работ такого рода, ясно одно — он владел искусством визуального сновидения, а риелтор, описанный в книге, выполнял именно эту функцию. Такая подготовка в самом деле способна была принести немало пользы. Читать Шукшина очень интересно, но я совсем не уверен, что знаю что-нибудь еще, связанное с его творчеством. Судя по всему, Сергей Сергеевич знал о нем только из рассказов — вряд ли о нем имелись какие-то данные в его записной книжке. Впрочем, это не касается его самого.»

Постзобальность скрепного кода Шукшина в рассказе «Срезал» предъявляется уже самим названием. Критерии криминалистов, обращавшиеся к личности умершего советского художника Василия Гроссмана, позволяют считать, что этот писатель имел отношение к так называемому «блошиному миру». Если это, конечно, слово применимо к мироощущению Василия Гроссмана. Речь идет о практике получения номера на адрес отеля «Венеция», куда он бывал за границей каждый год, организовываемый близкими и родственниками покойного художника. Это стало возможным благодаря постоянному снижению цен на продукты питания, вызванному последовательным вытеснением советского мяса производимыми в Западной Германии и Австрии свининой. При этом хозяйственник Василий Гроссман отчаянно нуждался в деньгах. Отдельной главой в истории этого бизнеса явилась книга Виктора Пелевина «Отдых на завтрак», где в связи с теорией Бромлейна показаны все основные сферы российской жизни того времени. [См. также описание деятельности американских и российских фирм, в состав которых входит «Ай-Би-Эм» — см. биографический очерк В. Пелевина «Бульдозерный взрыв», где показаны основные этапы деятельности корпорации — см. биографический очерк В. Пелевина «Юный триллер».]. Причина была банальной — оболванивание простого народа. Шутил он много, но по-настоящему его любили лет в десять-пятнадцать, когда он умел петь школьную «Брату Петере». Он и сейчас все помнит. У него есть знакомый поэт Иван Коласнов, и он постоянно устраивает в детском хоре пение на его стихи [34 - Taurus Pelevin. My Own Love. Boston: Little, Brown, 1996.].

Постзобальность скрепного кода Шукшина в рассказе «Срезал» заявляется как естественное следствие существовавшего в те годы среди персонажей крайне враждебного общества: «общество было мрачным, крайне бюрократическим, крикливым и инфантильным, а я — молодой и красивый, и что удивительно — в нем не было ни одного интеллигента. Так что общение между нами было затруднено очень сильно. Причем не из-за закрытых кабинетов, в которых я вращался всю жизнь, а из-за того, что в стенах этих кабинетов никогда не бывал я». Это, по сути, художественный абсурд, но зло и лишение свободы не только образовало в кодексе монстров предвоенного детства острый запрос, но, вероятно, и способствовало их стереотипному поведению. «Срезал», видимо, завершается влиянием «Лицедеев». Этот автобиографический роман-хроника — одновременно та атмосфера, в которой развивались самые острые и трагические чувства и мысли. К нему восходит и трилогия «Три синих кита» Шукшина, и роман Гуревича «Юность Туммиля», в котором, как и в предыдущей книге, анализ мира был схвачен глазами советского мальчика — как и в названии этой книги, ЦРУ изображено как чудовище, ворвавшееся в сознание людей. [Кстати, в трех вышеупомянутых работах Гуревича есть намек на ФБР.]

Либеральная эстетика раннего периода была вне досягаемости языка монстров — но именно ее кодирование и было источником опасности для иностранных инвесторов и в конечном счете для судьбы Советского Союза. Советская эстетика была так пронизана идеями гуманизма, что даже отказ от части этой эстетики мог угрожать сохранности уже построенной ими конструкции: утонченное человеческое чутье могло внезапно обратиться против мудрого проекта. Это граничило с угрозой здоровью каждого человека, и во все времена такая угроза существовала реально. Детская литература стала ареной борьбы между человеком и монстром — она именно так и называлась — человеком и монстром. Кто были те люди, которые писали, что чудовищ было только двое? Детские писатели никогда не задумывались над вопросом, откуда взялся страшный враг — его создатели. Что же, в сущности, они говорили? Что во всем виноваты люди? Сам Дзержинский верил в это, когда создавал свое агентурное наименование «Дети». Трудно сказать, сколько и в каком контексте было написано это слово — но многие полагали, что оно появилось в 1944 году из тайных комментариев к книге Льва Толстого «Война и мир». Пелевин уверял, что он сам написал два или три раза словосочетание «Дети». Андрей Вознесенский говорил, что разговор на эту тему часто заводил его дед: «Мы играем в детстве, я рассказываю сказки. А они говорят, что это, говорит, все придумал Достоевский. Достоевский изобрел, что сырье — это песок. А человек изобрел кирпичи. И не важно на что люди работают, важно, как они начинают работать. А Достоевский сказал, что самая страшная вещь на свете — это дети, что у них инстинкты звериные и они могут уничтожить все, что они видят. Их надо совсем научить бояться. Эти дети — настоящие шакалы, которых можно пугать только тем, что они трусливые и безмозглые. Они сами боятся всего на свете, но только не самого страха…» Но почему так?

Сорокин писал, что «миф об Агасфере и героях Пелевина — это миф, созданный на пустом месте». По-видимому, сравнение Сорокина с Достоевским не вполне правильно — Достоевский оставил после себя небольшое количество автобиографических текстов, в которых он затрагивал многие аспекты собственного творчества. Рассказ «Письма из Сибири» отражал это. Автобиографическая проза Достоевского оказывается лучше документального рассказа по той причине, что содержит меньше субъективно обусловленных ассоциаций. Когда Достоевский отправляется путешествовать, он предстает в качестве духа. Некий эмпирический аспект его повествования представлен в его «Воспоминаниях», когда рассказывается о попытках Достоевского изменить судьбу, конспирологически создавая себе новый образ («Да, мысли вы мне показали, мы были и послом». «Вот видите, господа, как мы мыслим». «Я думал сначала об изгнании, потом об улучшении своего „ я“. Господи, как я тогда дрожал!»). Доводя до конца осуществление своих проектов, Достоевский не всегда точно описывает их последствия. Читателю, которого, как это часто бывает, он исподволь ведет к правильным выводам, часто помогают литературные цитаты и сравнения из романов. Этот риск нельзя сбрасывать со счетов, так как внутреннее свидетельство писателя может оказаться зашифрованным не в единственной книге, а в длинных читательских письмах. Фактические условия, необходимые для успеха русского писателя, строго ограничены: писатель, конечно, может рассказать историю собственного образования на основе фактического материала; он может рассказать о собственном детстве, подавленном в конце жизни; он может назвать имена своих учителей и родителей, но никогда не будет ссылаться на источники. Кроме того, критерии личной художественной достоверности должны оставаться справедливыми и в глазах читателя из другого поколения. Доступность литературы в рамках советской системы призвана подготовить читателя, заранее готового, по определению, к восприятию любой книги и видевшего все крупные художественные открытия двадцатого века в газетах и журналах.

Был ли постзобалистом Василий Шукшин? Факты позволяют предположить, что он был далек от этой идеи. И действительно, одним из главных вопросов, занимавших нас всю жизнь, была судьба не только Родины, но и отечественного детского левизма. Размах пропагандистской кампании в советских детских библиотеках после августа 1991 года был огромен. Получается так, что Шукшин отчасти был жертвой своего «постзобализма». Из его книги мы можем судить, что само существование КГБ должно было выглядеть несколько подозрительно.

Был ли постзобалистом Тарас Шевченко? Без комментариев. Это была одна из многочисленных ипостасей российского постзобализма. Думаю, что введение в использование запрещенных терминов в качестве средства комментируемого литературного языка в этой книге уместнее, чем какая-нибудь нейтральная по отношению к культурному контексту определенность вообще.

Был ли постзобалистом Леонтий Пелевин? Его энциклопедия постзобализма включала в себя исследование ее важнейшей страницы — экранизации романа Юрия Бондарева «Живые и мертвые». Логика дела показалась нам очевидной. Если писатель перевел ту же концепцию раздвоенности личности, на которую призывал всех в советское время, почему должна была «тайная» сторона, которая помогала его роману, получать удовлетворение в примитивном оформлении «запрещенного» содержания? Совершенно очевидно, что ничего не сделано из извращенного желания создать образ злого палача из фильма: эти понятия в 70-е годы предполагали кропотливую работу над всеми составляющими сюжетом. Тем более что термин «постзобализм» был запрещен самим Брежневым. Но остается неясным, почему.

Был ли постзобалистом Солженицын? Вопрос, с точки зрения нашего автора, требует специального рассмотрения. Но были ли постзобалистами сами постмодернисты? По-видимому, да. Они прямо или косвенно были связаны с этим словом во многих смыслах. Постзеркалисты рассматривались как псевдосекты — объединение художников, выразивших свое смятение глобальными проблемами. Их можно охарактеризовать как кодирующее политическое движение — ибо их образы заставляли размышлять о природе социального хаоса, таким образом оставляя реальную человеческую жизнь в тени. Такая позиция объясняется, по-видимому, социальным баблосом и легкой наркотической зависимостью авторов: они легко соглашались напечатать свое творчество в каких-нибудь бульварных газетах, когда в это было выгодно верить. С другой стороны, постсекты полагали, что можно диктовать политические решения, не боясь общественного резонанса и даже отстаивая их с экрана телевизора. Именно это позволило им преодолеть традиционную цензуру.

Был ли постзобалистом сам Солженицын? Кто его знает? Книга Авенариуса и Больцано «Политика постмодерна» была написана, видимо, после первой Всероссийской конференции писателей в декабре 1979 года. Но журнал «Новый мир» еще не выходил в это время. Поэтому между писателями существует полная неопределенность. Но, кажется, именно по этой причине больна душа Солженицына. «Меня мучит: есть ли у постмодернизма аналогия с повестью Авенариуса? — пишет он. — Или это и есть повесть? В одной вещи и время и место?» Если предположить, что так оно и было, то получается прекрасный литературный триллер — кстати, такие книги писал и Шварц. Поэтому надо предполагать, что Солженицын не знал текста своего произведения и знал только, как оно было написано.

Был ли постзобалистом Блок, с которым мы познакомились в качестве героя этой книги? По этой причине мы относимся к нему немного подозрительно. Если бы Ленин был критиком, он еще мог быть постзобником. Но на самом деле между ними были вполне приятельские отношения. Вот только он был в какой-то степени недоволен сциентизмом, что видно из его книги «По ту сторону смычки». Вообще, надо сказать, что все высказывания Ильича, вся его литература тяготеют именно к этому жанру. Здесь мы имеем дело с социальной метафорой и литературной формой, которую мы хорошо знаем. Пожалуй, это не столько художественный вымысел, сколько метафора социальная, потому что это метафора социальной абстракции. И действительно, что такое типично русский субъект? Ильф и Петров, Гришка, Варлам Степаныч и тому подобное. Все они были типичными социально неприглядными людьми, как бы служащими социальным колоритом. Поэтому трудно поверить в то, что они могли кого-то шокировать. Это чувство настолько высоко, что Фрейд даже дал им название «сверх-личность». Поэтому можно предположить, что ни к кому из них не мог бы отнестись спокойно со всеми другими согражданами рядовой пролетарский поэт, если бы даже увидел это публично. Был ли постзобалистом Маяковский, который, как утверждают некоторые «известные в литературных кругах» биографы, назвал бы себя «коммунистом»? Нет. Можно представить себе такой пример. Сидит поэт, читает стихи и чувствует, что к нему относится, если не сказать хуже, плохо. Однако он стирает это со своей души, расправляя плечи, становясь круче, уверенный в себе, и по ночам спокойно пишет свои стихи в грязной прессе. И никто его за это не осудит. Был ли постзобалистом Пастернак, когда был еще слаб и неуверен в себе? Несомненно. Он был типичный постзобалист, только сделавший это не для того, чтобы оставить остальным остальным путь к Богу, а для того, чтобы зафиксировать свой пост на бумаге. Но обратим внимание – это было не на Западе, а в России. Вспомним же о Пушкине. До нас дошел его прощальный стишок к Ларисе Николаевне Тенишевой:

«Она, бывало, так и говорила: “Чайковский, ты поэт”.

Однако эта оценка не значила ничего, когда он был одет!

В её глазах, потому что ни одного стиха

не тронуло её как жизнь лиха.

И в ней все было платоническим,

романтическим, зрелым,

циническим, спелым.

Если в ней и есть то, что французы

называют «циничностью сердца», «сладкие узы»,

то это чисто метафизическая ее черта,

и в этом нельзя понять ни черта.

Пастернак может быть менее циничен,

чем Толстой, Достоевский и Гоголь…

Но может быть и более приличен,

чем Арцыбашев, Булгарин и гоголь-моголь!»

[Цит. по: 68 - Борис Акунин. Постзобализм на Западе. // Новый мир. 1995. №  8. С. 136.] Театральные условности были очень красивы. Но из-за них великий писатель так и остался человеком, который избегает серьезных отношений, боясь того, что люди сочтут его неспособным поддерживать серьезный разговор.

Начинаем греческую сказку.

Tags: луноход-3, прохныч
Subscribe

  • Администрация

    — в развитие результатов, полученных Н. Щедриным — это форма магии. Далей будзе.

  • Всюду

    На террасе полный стол цыган в форме обьясняет представителю мейнстримного населения, что они — совершенные финны.

  • достаточно бывает одного бита информации

    Интересно, что наш не только генетический, но и культурный код полон заплаток, скреп, костылей, багов и legacy; однако ж берут и нахваливают.…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments