Chhwe (chhwe) wrote,
Chhwe
chhwe

Category:

Толстоевский-трип

Толстой получил очередное письмо от рабочих из Урала, из Новоукраинска, присылавших ему подарки, так что в конце октября, согласно предписанию Лубянки, он выехал в Москву.

Старый редактор, хорошо знавший Толстого, посоветовал Толстому посоветоваться с Сологубом, которого знал лично. Но Сергей Юльевич отказался, объяснив, что писать письма и советоваться с Сологубом – это не его дело. После того, как Толстой отправился в ЦК ВКП(б), никакого ответа от Сологуба не поступило, и он больше не просил помощи. И только через шесть месяцев, 26 декабря 1899 года, уже по настоянию Льва Толстого, Толстого действительно посетил в Москве товарищ министра внутренних дел Сергей Юльевич Толстой. Переговоры Толстого с С.  Ю. Толстым показали, что власть в России поддерживается многомиллионной массой, которая мечтает о такой же свободе, какую она получила в революцию. Определенную ясность в этот вопрос внесли большевики. Ленин написал Толстому, что живет в постоянном страхе, что революция, которая вот-вот вспыхнет в России, может быть сфальсифицирована «поповскими»…

Перед визитом В.  М. Молотова и С.  Ю. Толстого состоялся огромный банкет по случаю трехсотлетнего юбилея революции. С генералами и офицерами встретились корреспонденты газет; их портреты украшали стены. Толстой, однако, не проявил никакого интереса к банкету – он предпочитал говорить с офицерами. Текст был следующим: «Путем шпионажа вы проникли в закрытую политическую организацию; вы приступили к свержению существующего строя, в котором господствуют германские капиталы и царизм. Для успешной работы вам нужно изменить условия работы упомянутой организации и устранить рабочее должностное лицо». Потом был дан еще один банкет по поводу трехсотлетнего юбилея революции. После этого последовал еще один банкет по случаю трехсотлетнего юбилея революции. Потом вновь был дан банкет по случаю трехсотлетнего юбилея революции. После этого последовала еще одна вечерняя встреча. На этот раз вместе с членом правительства Троцким был приглашен поэт Довженко – он говорил о значении партии большевиков для народа и сравнивал её деятельность с движением Урала за независимость. Всё это время Толстой слушал с каменным лицом. Когда Довженко закончил свой монолог, Толстой встал и молча пошел к столу, за которым сидели офицеры. «Что, Владимир Николаевич?» – повернулся к нему Троцкий. «Ничего, – ответил Толстой, – устал». «Вы кого-нибудь сегодня видели?» – спросил Троцкий. «Нет», – ответил Толстой, и все заметили, что в его голосе прозвучала какая-то невольная печаль. «Давно домой собираетесь?» – спросил Троцкий. «Да нет», – ответил Толстой. «А мне тоже уже пора», – сказал Троцкий. «Кстати, – вдруг сказал Толстой, – вы знаете, что вы передо мною сейчас?» – «Знаем», – сказал Троцкий. «Вот я и говорю, – продолжал Толстой, – что надо их всех истребить, как бешеных собак». «То есть как? – переспросил Троцкий. – А почему?» Толстой пожал плечами. «Да потому, – ответил Троцкий, – что такой порядок создал сам Ильич, он же и осуществил его». «Позвольте, – перебил Толстой, – а почему он один его и осуществил? Ведь он был весь народ. А как же остальные члены правительства?» – «У нас, кажется, Владимир Николаевич, все члены правительства были прежде крестьянами. А если подумать, выходит, что их не было вообще. Вот и получилось, что их заменили какими-то дезертирами из гвардии. А чтобы не допустить нового перелома, он тут же их всех расстрелял».

Троцкий удивленно поглядел на Толстого. «Да у вас, в сущности, совсем нет никаких оснований, – сказал он, – искать корни контрреволюции в русском народе. Нет, в этой стране все дело в человеке». «В чем же?» – спросил Толстой. «Ну, вы ведь помните свой разговор с предводителем рабочей милиции. Он утверждал, что главная цель русского рабочего класса – революция против царизма. А вы, выходит, хотите его погубить?» – «Что значит погубить?» – спросил Толстой, хотя все его существо восставало против такой резкой формулировки вопроса. «Именно погубить. Причем уничтожить самыми разными способами. Убить одним ударом булавки, отравленным винным соусом или напугать самоубийством, то есть сжечь его заживо». Толстой побледнел. «Вы хотите сказать, что мне надо его убить? – спросил он. – Я этого не могу…» Толстой почувствовал ледяной страх, словно его ударили под дых. «Почему?» – спросил он. «А потому, что ваш путь ему заказан, – сказал Троцкий. – Ведь у вас нет никакого желания начать новую жизнь именно с этого самого момента». «Но что же мне делать? – спросил Толстой. – Как мне себя вести, если я все это знаю? ». «Вы будете действовать по своему усмотрению, – ответил Троцкий. – Вы все узнаете первым делом». «Как?» – спросил Толстой. «Я уже сказал, что вас попытаются убить. Но вы должны будете заранее знать момент, когда ваши шансы будут минимальны. А сейчас расслабьтесь и подумайте о том, что вас ждет…» – «А кто же будет меня пытать?» – спросил Толстой. «Я не хочу этого знать, – ответил Троцкий. – А вам придется узнать это на собственной шкуре». Несколько минут они молчали. «Так я не пойду с вами, – вздохнул Толстой. – Мне этого не хочется…» «Тогда разрешите мне идти самому». Толстой отрицательно покачал головой. «Давайте попробуем. Но только на этот раз без всяких глупостей».

И Толстой, закрыв глаза, медленно пошел по тропинке прочь от усадьбы. «Пошел ты!» – крикнул Троцкий, когда Толстой скрылся за поворотом. Через несколько минут Толстой вернулся к деревне. «Вот так, – сказал он восхищенно, когда ветер стих – никогда раньше не делал».

У двери дома, по ту сторону улицы, он спрятал браунинг и револьвер и поднял с земли шляпу, собираясь взять ее в руки. Услышав за спиной скрип снега, он испуганно обернулся и стал торопливо натягивать шляпу. Несколько секунд все было тихо, а потом из-за дома донесся голос Троцкого: «Теперь давайте по домам, товарищи». Толстой поднял глаза. Из-за угла к ним медленно приближался этот рыжий мужик в серенькой рубахе, с висящим на плече карабином. Подойдя к нему, он весело сказал: «Здравствуйте, Лев Николаевич!» – «Здравия желаю, господин Балуев», – сказал Толстой, вставая и берясь за шляпу. «Что-то ты рано, – сказал Балуев, – сегодня суббота, и чем меньше людей знает, тем лучше». «Что вы, Семен, – улыбнулся Толстой, – у нас в России половина дачников, а половина поляков. А поскольку вы, как и я поляк, то мы просто два поляка». «Лучше б вы пришли в выходной», – сказал Балуев. «Ну, так я же к вам на выходные. Вот… Вот…» – и Толстой вынул из кармана черную визитную карточку с золотым обрезом и золотым драконом. «Ух ты, Лев Николаевич, а это не брехня ли?» – сказал Балуев. «Что вы, Семен, – сказал Толстой, – это настоящий. Это на случай, если на работе или у друзей возникнет необходимость узнать что-нибудь новое. Вы не сомневайтесь». «По-моему, – сказал Балуев, – наша программа здесь не пройдет». «Ну как не пройдет, – сказал Толстой, – пройдет где хочешь… Чего это вы такие кислые?» – «Так ведь, – ответил Балуев, – ведь на праздничный обед… Надо людей накормить».

Ясная Поляна удивила Толстого своей особой красотой. Была она удивительной по своим размерам и красоте природы. От ее берегов поднималась похожая на наш старый дом колокольня. Ее ажурные верхушки терялись за горизонтом; казалось, с крыши даже на луну можно смотреть из дома одним глазом. Она возвышалась над горизонтом, как часовой циферблат – метрах в трехстах, и у меня мелькнула мысль, что, наверно, мы похожи на часовых, оба взирающих на синюю туманность, где сгустились тяжелые черные тучи. Вскоре небо начало светлеть. «Пора на корабль», – сказал Толстой, встал и пошел по тропинке вверх. Когда я вслед за ним пошел к теплоходу, он сказал: «Позвольте с вами познакомиться, у меня к вам дело. Вы не смотрите в мою сторону?» – «Почему», – ответил я. «Я вижу, вы не любите Пушкина…» «Люблю, очень. А чего вы от меня хотите? А то к вам со всякими глупостями пристают, вас и так много. Лучше скажите, где нам ночевать. Мы с собой немного денег взяли». Я даже остановился. «Да, – продолжал Толстой, – это замечательно, а я хотел за вами понаблюдать. И так неожиданно – прямо на улице». «Вам это зачем?» – спросил я. «Так, вспомнилось. Но что же это вы так старательно в мою сторону смотрите?» И он опять пошел вниз по тропинке. Я поглядел по сторонам. Кругом были высокие ели – и никаких посторонних предметов на их фоне не было.

Переделкино, 7 сентября 1908 г.

(Виктор Пелевин был занят на стройке в Триполи. Работы было много – и двое суток подряд он не мог работать из-за приступа нервной астмы.)

Tags: луноход-3, прохныч
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments