October 14th, 2021

Chieftain

Иноагентом будет каждый

«Что касается иноагентов, то я много раз уже говорил, могу повторить еще раз: не мы придумали этот закон, этот закон был принят в Соединенных Штатах в 30-х годах и используется до сих пор» — тут он прямо и признаётся, что этот закон не ими придуман, а в Соединённых Штатах принят, то есть признаётся в проведении политической воли Соединённых Штатов, то есть признаётся в собственном иноагентстве.

Chieftain

(no subject)

«Что касается иноагентов, то я много раз уже говорил, могу повторить еще раз: не мы придумали этот закон, этот закон был принят в Соединенных Штатах в 30-х годах и используется до сих пор». Это ещё раз показывает, что смысл текста статьи «Ответ американскому послу» — не создание общественной угрозы (Р. Медведеву в августе 2003-го не была устроена такая угроза, поэтому он впоследствии назвал этот процесс, условно говоря, государственным переворотом), а создание угрозы политическим ресурсам государства. Иноагенты могут стать угрозой, только когда они эту угрозу создают. Поэтому «можно иметь свое мнение о происходящих в России процессах и о том, что в стране происходит, но не следует самовольно выдавать его за мнение президента Российской Федерации. В противном случае мы рискуем стать врагами государства, а в этом случае с нами будет еще хуже, чем с представителями власти». (Как интересно сформулировал А. Гусятинский, «морально мы с ней не коллеги».) И поскольку речь идёт о власти, а власть юридически принадлежит «многочисленным аффилированным лицам» (то есть абсолютно легальным «финансово-биржевым компаниям»), постольку призывы Р. Медведева «не выдавать мнение президента» просто следует понимать как использование некого особого государственного оружия. Как, например, штыковой бой. Сущность которого в том, чтобы создать вектор силы и вывести из – под удара всю современную финансовую олигархию. Вообще говоря, исходящая от Путина критика должна пониматься не только и не столько с точки зрения целесообразности дальнейшего правотворчества, сколько с точки зрения истинной природы внешней политики России. У Путина – не просто внешняя политика, у него – сверхпутинская внешнеполитическая доктрина, достигнутая в результате тайных ритуалов формирования государственной идеологии. Достаточно посмотреть, что творится в области законотворчества и в других областях экономической и духовной жизни, чтобы убедиться, что Путин пользуется совершенно секретными приёмами законотворчества – при этом госчиновники и СМИ дают только ту информацию, которая необходима для реализации его замысла, всячески маскируя её, что и позволяет ему без труда проводить политику, направленную на подавление всех возможных оппозиционных движений. Что же касается российской культуры, то во время кампании по противодействию «Голубому проекту» меня поразило, что в культурном пространстве страны нет не только никаких упоминаний о творчестве классиков российской литературы, но и об известных лицах. Известных фигурантах, скажем так. Мне тогда показалось, что это какая-то надуманная «дыра», созданная специально для сокрытия фактов. Но, как оказалось, я был не прав. Никаких интересных записей по этому поводу найти не удалось. Очевидно, что Неизвестные Отцы знали, что записать их произведения никому не удастся. По крайней мере, при жизни.

Сталиногорск, канун Смутного времени, 1974 год. Стихи Валентина Катаева, «Белые ночи» Владимира Маяковского и «Строфы века» Василия Розанова.

«Воскресенье, а не неделя. И при солнце тоска...
Но почему ж?» Мелодия настраивает на философский лад.


Петька оторопело взглянул на часы и только теперь вспомнил, что опаздывает на встречу. Постояв несколько секунд, он вышел в коридор. Там курили филолог Тарасов и историк Бурков. Тарасов вопросительно смотрел на дверь кабинета главного бухгалтера. На его лице было выражение ленивого и одновременно снисходительного понимания и презрения. Бурков же рассматривал рекламный календарь, прикрепленный к стене: щерившийся черепом скелет курицы, нарезанный крупными кусками сыр, бутылки шампанского, в которых отражалось сияние осеннего солнца, и женщина с огромными солнечными глазами, попивающая шампанское из высокого фужера. В отличие от Тарасова, он не старался показать, что ему безразлична судьба шефа, а наоборот — всем своим видом выражал профессиональную преданность и законопослушность. Василий Иванович , занимавший должность директора по идеологии, не терпел «чужой инициативы», предпочитая терпеть лишь ту, что была выгодна ему, и даже сегодня, когда Петька вошел в кабинет, он неподвижно стоял у окна и глядел на поднимающиеся в синее небо дымы электростанции. Морозным и тихим казался его кабинет, и даже серый костюм, туго обтягивающий его плечи, был как бы подголоском телевизионной картинки. Петька вошел, скинул с плеча камеру и сел за свой стол.
Chieftain

Письмо к Онегину

«...Но скорее всего, её бы отмазали, потому что она хорошо служила царю во время выборов, имитировала конкуренцию... Для охранителей эта женщина просто непознанный феномен. Их не просто занимает проблема русского характера — они считают его другим видом хомо сапиенса. Мы выходим за рамки существующих категорий, и нам пора возвращаться в культуру. Мы шагаем вперёд. Поэтому, Татьяна, очень прошу вас написать книгу. Это мой последний шанс. Пишите, дерзайте! Вы найдёте, на кого можно опереться и уйти из жизни». Татьяна отложила листки и перевела взгляд на окно. Там, за стеклом, лениво шевелились вётлы, ветер колыхал макушки молодых рябин, а за рябинами вдалеке простирались топи — однообразные и безнадёжные болота, бесконечные и непроходимые.

— Хотела бы я знать, как живёт народ, который не считает Россию своей страной, — сказала она. — И как этому народу жить вообще. Не будет ли поздно? — Не будет, Таня, — сказал Ян. — Моя фамилия, Белецкий, почему-то считается польской, но здесь это не имеет значения. Вот ваш паспорт. Ещё раз прошу извинить за беспорядок — вы не могли бы пройти в уборную? — Конечно, — ответила Таня, встала и направилась к двери. В её обязанности как хозяйки входило убирать за постояльцами. Дверь в уборную была не заперта, и в большой латунной раковине за углом стояли две пустые бутылки из-под водки. Тане стало жутко. Кто и зачем спустил воду? В уборной лежали два полотенца. Их не смели касаться даже уборщицы. А тут одним полотенцем ударили три бутылки. Таня торопливо открыла дверь. Ян стоял в кабинке с хлещущей из кранов водой. Из кабинки текла жёлтая мутная вода, обливая на ходу одежду. Ян медленно поднял голову. В его глазах читалось дикое желание схватиться за торчащий из головы провод. Но он с трудом удержался на ногах и опять уставился на качающийся над раковиной красный кружок. Таня, ничего не понимая, стояла в дверях. И тут Ян бросился на пол, обхватив голову руками. Из-под его ладоней на пол потекла настоящая кровь. Таня отшатнулась и закричала. Дон Хозе был в кабинке. Он стоял под струями воды и дышал с каким-то сильным присвистом. Дон Хре­ньо, увидев Таню, подпрыгнул, выхватил у Яна из головы провод и, не раздумывая, ударил его по голове лбом. Раздался резкий, звонкий и громкий хруст. Он был настолько неожиданным, что Таня вздрогнула. Она ещё никогда не видела, чтобы у взрослого человека так ломался нос. Только сейчас Таня заметила, что лицо Яна в крови и кра­меет. Вид у него был совершенно безумный. Таня поняла, что осталась одна в этом доме, и бросилась бежать вниз по лестнице. Но дон Хозе догнал её и сильно толкнул в спину. Дон Хренаро ударил её снова, и она споткнулась. Несколько быстрых шагов — и она упала на пол. Дон Хре­ньо сильно ударил её в живот. Дон Хуан сказал: «Se non sempre bella», и в следующий момент Таня почувствовала, что её больше не связывают. Доны сидели вокруг неё и хихикали. Дон Хуан, дон Хенаро и дон Хреньо хохотали, сверкая белками. Они сбросили с себя маски, и Таня смогла их разглядеть. Это были доны среднего возраста с ястребиными чертами лица. Обычные индейцы-яки, не похожие на тех, что приезжали на пикник, а скорее на африканских цыган — I fucking hate pikeys — и сейчас ей стали видны их бледные лица, обтянутые тёмной растянутой кожей. «Вот почему они выглядели так странно, — подумала Таня, — они были ненастоящими. Они не были до­нами, а масками, которыми каждый из них накрылся от незнанья... Ужас... Как только они узнают, что я не я, они убьют меня на месте... Что же мне делать?» Но ничего путного в голову не приходило, потому что доны не обращали на неё внимания и играли в преферанс, поминутно сплёвывая через плечо и цокая пальцами о паркет. Наконец Дон Хре­ньо встал и подошёл к ней. «Karma donna! Tu certo tu giami a chi mangi — Ma fuoro cu parla tutti . Con uomo niente un camino».[ 14 - Карма сеньора! Ты гордишься собой. Почему бы тебе не выпить чаю? (ит.).] — Он взял её за руку и повёл в дальний конец зала, к сту­лу, рядом с которым сидел какой-то молодой человек в белом халате с золотыми драконами. Таня села рядом с ним. Это был Петька.

Скреподаростальск, канун 1 мая, 1954 г. Невский Проспект, г. Ленинград, д. 4, кв. 22. (Авторский экз. № 5, стр. 4). Подп.: Д. Скор­бный. «Куранты», том 2, 1939 г.

Петька оторопело глядел на Таню, но постепенно его брови поползли вверх, а глаза открылись так широко, что между ними появился узкий щёл­ок. «А что это у вас за синий зуб посередине?» — спросил он, кивая на Танин рот. Таня засмеялась. Петька даже не улыбнулся. Отодвинувшись от неё, он стал прихлёбывать чай из блюдечка и изредка под­нимать глаза на своего нового приятеля — сначала на Тань­кино лицо, а потом — на свою татуировку: это был изображённый на левом плече всадник в красном сюртуке и с золотым мечом в руке. Только теперь Петька заметил, что он не один. Василий Иванович и молодой человек в белом халате мирно спус­кались к столу. Петька поглядел на часы и сказал: «Ну вот, и чай поспел». Василий Иванович уже завинчивал пробку на бутылочке. Таня рассказала, что попала сюда сразу после Алешиной лекции. Анна Алексеевна тоже была здесь. Сидела и слушала. Перед этим Василий Иванович завёл с ней какой-то длинный разговор, похожий на лекцию, а потом заперся с ней в кабинете и долго не выходил.
Chieftain

...стали потихоньку забывать имена героев

Любопытно, что это не уникальное достижение немецкой науки, но типичный пример практической доктрины. Поражает сама конструкция классического «vaccination magazine»: одного немецкого журнала вполне достаточно, чтобы набрать десять тысяч человек, так что рынок не перегружен. Видимо, это первое упоминание товара, который очень хорошо продается, когда речь идет о европейцах. Примерно то же самое, конечно, можно сказать и про литературу. Эзоп никогда не использует стандартного заглавия - оно содержит не то, что надо, а то, что приятно читателю. Его «Притчи», пожалуй, не менее живы и интересны, чем «Война и мир» Толстого. Например, письмо Ювенала к Ювеналию дает уникальную возможность для исследования: автор просит доктора не отправлять Ювенала в военный госпиталь в Галлии. Это ли не парадоксально - военврачу предписано кормить свинью за столом с солдатами. Обратим внимание и на то, как доктор Алхимик препарирует это слово: «ductus migrator non migror» - «только мутант не мутант». Аналогичное слово встречается и в трактате «Дао Дэ Цзин», которое я уже приводил. Здесь содержатся, так сказать, общие инварианты. Но и личные, исторические, смыслы многозначны. Второй по продолжительности биографический очерк из восьми частей - «Казнь Кощея», созданный через сто лет после Кащенко - представляет собой ценнейший и весьма серьезный интеллектуальный материал: анализ истории, отмеченной гениальной метафорой. Концепция образа мудрого злодея уже давно привлекает внимание не только филологов и философов, но и кинематографистов. «Мрачная, зловещая и головокружительная история Кащея» стала одним из главных достижений отечественного кинематографа на эту тему. В 1971 году состоялась премьера фильма по роману Г. Ромма «Смерть Кощея», которая сопровождалась многочисленными лекциями и статьями, в которых Кощей хотя и представлен главным образом коварным злодеем, но это коварство и в подметки не годится хитрости Ивана Бездомного (В. Шукшин). До сих пор одна из популярных песен «Мерси! Бо-ку! Ку-ку!» - это отсылка к сценарию фильма. В нем Кощей - мрачный сумасшедший чародей, который убивает людей, чтобы получить украденное с могилы царевича Митридата. Любопытно, что в разговоре со Сталиным Кощей называет вещи своими именами и характеризует свои злодеяния в самом пристойном стиле. Он видит зло в том, что сделал и продолжает делать, и объявляет коммунизм тупиком истории, а себя - ее надеждой на светлое будущее. В фильме роль Кощея играет Олег Янковский. Он играет мужественного сумасшедшего, готового пойти на все, чтобы освободить от тирании «темного человека». Янковский дает в фильме очень эмоциональную и в то же время емкую характеристику Кащею: он - типический представитель русского сознания, гармоничное сочетание рационального и иррационального. В диалоге с Иванушкой-Дураком Кощей заявляет, что с помощью своей волшебной силы сможет уничтожить Россию, разрушит существующий миропроядок и возродит демократию. Он подробно объясняет свое мировоззрение: «Я оперирую понятиями. Мы придумали свои идеи. Технологии существуют, чтобы их совершенствовать. Мы - как муравьи. Я знаю, как нас передвигать. У вас нет мозгов, чтобы понять это. Вы даже не знаете, как устроен муравейник. У вас есть только схемы и фотографии. А мы уже это поняли. Вот и все. У вас нет ничего». Кроме этой цитаты, в фильме нет других ярких характерных черт образа Кащея, кроме его идеологемы «человек-муравей» - настолько сильной, что и само мышление Змея (некоторые подозревают, что Янковский был при жизни знаком с самим Зигмундом Фрейдом) выглядит глупо и даже неэстетично в сравнении с ней. Как известно, основоположники психоанализа отрицали не только материалистический подход к проблеме познания - даже марксизм, который Янковский рассматривал не как идеологию, а как методику анализа бессознательных процессов. Вспомним классический афоризм Гиппократа: «Nevermore». Очевидно, что и Янковский имел право понимать «Nevermore» в том смысле, что «никогда» ничего не может произойти «в действительности», а есть только констатация этого факта, его допустимая видимость, как бы перископ, просматривающий дона Хуана. Через много лет после выхода на экраны киноэпопеи о Кощее Бессмертном Солженицын в одном из интервью, говоря о Достоевском, неожиданно назвал его «отцом в берете». А ведь другой великий мастер того же самого стиля так же узко формулировал, кажется, единственную цель своего творчества: «написать хороший роман о Стеньке Разине, да и в Швейцарию уехать». «Такая судьба ждет Россию», - с ужасом осознал Янковский. Какая судьба - сейчас даже трудно представить.

Столиногорск, канун 13 декабря 2001 года. Новые блюда. Из свежайшей окрошки, приготовленной по совету Янковского, делают потрясающие аперитивы, которые пьют небольшими глоточками, медленно смакуя напиток. По-настоящему расслабленные чувствуют удовлетворение от своей работы и - гордятся ей. Стоящая рядом группа ударников отмечает свой праздник.


Петька оторопело смотрит на почти нетронутую порцию салата «Цезарь», лежащую перед ним на тарелке, и робко смотрит на Анну. Василий Иванович начинает собирать со стола тарелки, поминутно посматривая на часы и глубоко вздыхая. За ним начинают собираться и остальные, где-то шуршит фольга, выдираемая из упаковок, и вот уже все со звоном падают на пол, рассаживаются на столы, облегченно вздыхают, приступают к еде и с аппетитом едят. Петр робко поднимается со своего места и присоединяется к общему пиршеству. Василий Иванович подходит к Будулаю и передает ему два листа чистой бумаги. Все едят, пьют и слушают музыку. Василий Иванович толкает Петра в бок и тихо шепчет ему на ухо:

— Что, нравится? Это композитор Минков. В общем, слушай, — и Василий Иванович что-то быстро пишет на листке бумаги. Петька оторопело смотрит на него, потом на музыканта. Тот кивает головой и начинает играть на скрипке новую мелодию. Бурные, продолжительные аплодисменты. Все встают.