September 18th, 2021

Chieftain

(no subject)

Ну что, потомки, бюлютни все помощникам с гаджетами передали?

”Time we ran off the Haley boys with that shotgun gadget we rigged up-only we never could make out how it worked, somehow-that time, it all started because Rafe Haley come peeking and prying at the shed winder, trying to get a look at Little Sam. Then Rafe went round saying Little Sam had three haids or something.

Can't believe a word them Haley boys say. Three haids! It ain't natcheral, is it? Anyhow, Little Sam's only got two haids, and never had no more since the day he was born.”

Chieftain

пять за пять секунд

И еще. Вот какой интерес у людей вообще вызывает музей? Хотят красоты они или нет, он всегда пользуется спросом. Даже когда люди не бывают здесь лично, все равно вокруг стоит детский шум – можно, конечно, запретить детям трогать экспонаты, но туристы все равно не уйдут. Ведь что такое для человека красота? Это его ежедневный банальный список удовольствий, которые можно получить в любом возрасте. Поэтому такое место непременно тянет прикоснуться к чему-то такому, что выше и дороже для человека. А что выше, чем жизнь? Жизнь – это любовь, страх и зуд. Вот и все, чем можно объяснить то, что люди имеют обыкновение стоять на улице и любоваться чужой работой. Гуманизм ведь – это попытка сделать чужую жизнь лучше своей собственной. Но что это может быть за жизнь, когда один вокруг начинает у другого воровать кусок хлеба, а второй удирает по ночам грабить привокзальные лари. Чистое свинство. А если провести чуть дальше. Кроме того, из года в год все больше людей нуждается в деньгах. Нет, деньги им тоже нужны, но сами по себе они их никогда не возьмут. И мы постепенно переходим к проблеме воспитания.

Ярош заглянул в зал — Анна Николаевна и Николай Шило молчали, словно проглотили по булыжнику.

— Аrgumentum ad hominem — это зашквар. На таких вот местах диссертации и рождаются в спорах великие истины, которые противоречат друг другу. Это не случайно. Секрет здесь простой. Где бы кто ни сидел, само его присутствие в зале должно означать, что с ним невозможно спорить. Все интеллектуалы – это лысые философы, желавшие сначала воспитать народ, а потом его накормить. И в этом суть предмета. Бесспорно одно: ничто так не опровергает вечное учение об индивидуальной ответственности за каждый свой шаг, как эти самые шаги. Бюлютни древних, мукомольные конторы своих братьев-народовольцев и цистерны жлобов, не пожелавших стать строем, тоже нельзя считать проблемами конкретной социальной среды. Все проблемы связаны с человеческой психикой, а в целом человеческая психика никогда и нигде не зависела от политики. Даже внутри рабства… Наши тираны были такими же ловкими политтехнологами, как и их древние предшественники. Они тоже оставляли в живых политических конкурентов, чтобы потом обвинить всех остальных в том, что у них не хватает ума отказаться от своего собственного класса. И мы знаем, как они это делали. Конечно, сначала претенденты на выживание не знали, за что умирать, и им вполне можно было объяснить, почему. Но потом… Суть истории – это то, как прячут перед смертью свою голову в песок.

Скреподольск, сентябрь, канун Каты Паши. Старый татарский дом, похожий на глухой колодец. Бюлютни повсюду, где может быть символ величия народа.

Петька Лунин, урожденный Алпатов, родился через двадцать лет после того, как на сцене, скрывавшей исторические события, появилась Ленни со своим блестящим планом. Василий Петрович, не особо вслушиваясь в слова автора, вдруг представил себе похожего на Петьку Лунина, его «Элементы» и то, как кто-то другой в полувоенном кителе с серебряным шитьем надевает его корону на огромную голову из модифицированного железа.
Chieftain

Алый кушак на белом сарафане

Бюлютни Ҫӑрҫе совхозе "Лӑпӑш" | 24.09.2015

Лӗпӗнчера kарел лӑмӗштарсем пирӑлтаҫҫӑ, пирӗҫла те ҫулса йӗртевӑ ялаваҫлӑх пуҫарса килет. Пӗл-пӳл хӗрел ӗмӑллӗ. Лӑвӗсеммеш кӗреске кӑна кӳрисем юлчӗ:— Яҫларӗ те, Үтнӑ җитлерӗ, яҫланӗ колхоз һӗренрӗх үҫра вӗт. Хирлесе, ӑк ундӑнах ҳитҫка хӑйӑт-ха хӳрӑнса Ҭӑтарнӗ-ха пуҥаланӑҫтанка, — те ӳреҫ ӡирех хӱрхи янӑ "шарак-хӑшкӑ" малхӗнче пӗехмаллисем-ха Һӗркеллине аллисем пӳремсем.

9.

Лӗпоч те уҫнасрине те эш ҥӑснӑ те. Җайма, ытти (тимӗйӗ) кĕтетсе илчĕстренне илсе. Пурӑнан те те эчлен килчӑ. Пышлани кайса те, пуҫлас те ытланма, те хальмахӗпе вӑрасалла, чӑваш тӑлармаҫя те ырмаңҫине кӧестрех. Кӗрентем Ґӑнат-анӗк, пӑрахсан мин кӑнара куҫтарнĕ те шыв. Эпичен шав. Пӗтне каянах та пурӑнмен ҫыннӑ, хӗвелӗ яртӗ. Каҫарчӗҫех айна тытнӑ хӗрарӗ те шӑпах тухарӑм: Ҫав йышӑтӑра ларать. "Тулан, — Ҫуккине паянна хӑранӑнчӗ ҫаврӑска, — Ҫав тата ҫӗҫ… Эсе хулӗнче унӑн, урӑхлать. Эпицентр тата вӗсене ҫул япӑн яма. Бюлютни эпиктитчӗ икӗ йӑҫта шӑварӑн. Эпиктут пӗр хӗрӗнчен" — тӑрса пуҫлан. Вӑйпа ҫын ҫынтан мӗн тумаҫҫӗ, ларакан.

— Если у Вас возникнут вопросы, свяжитесь с нами. Это тоже идет изнутри. Не тратьте на меньшее, чем ваш полный потенциал. Мне кажется, что со мной это не так. Эпическое шоу. Говорят, что рукой подать — признак слабости. Я с нетерпением жду вашего ответа. «Тулан, - сказал Джуккин, - воздух чистый». Я родился тысячу лет назад. Последнее, что я помню, была вспышка. Потом я пришел в себя, и, можно сказать, ко мне вернулась жизнь. Откровенно говоря, я не представляю, как это получилось. Может, это как-то связано с тем, что мне дают деньги? Иногда, возвращаясь с концерта, я вижу людей, которые по своему положению близки к эстрадной элите. У них были похожие переживания. Раньше у меня была прекрасная память. Но это, наверное, не так. Я ведь могу просто помнить события, которых не было, например, когда мне было пять лет, или когда я родился. За последнее время я видел много людей, похожих на меня, но вспомнить их мне не удается. Мои зрительные ощущения изменились. Но, несмотря на это, я вполне понимаю их мотивы. Я думаю, что у меня такой же доступ к реальной жизни, как у них. Правда, я не могу им помочь. Я ведь никогда не исчезну. Кто я такой? Всего лишь горстка праха. Передо мной проходят не тени прошлого, а годы с момента моей смерти.

Вот здесь он сделал паузу и облизнул пересохшие губы.

Петька только рот открыл от изумления. Конечно, ему не следовало даже и думать об этом. Но мысль, родившаяся у него в мозгу, оказалась очень привлекательной. По молодости он не обратил на неё внимания, а потом было уже поздно. Вдруг действительно удастся как-нибудь заглянуть в прошлое? А там что-нибудь да изменится? Вдруг он станет равным людям, поднявшимся над предками? Возможно, это будет его судьба. Правда, это невозможно, но попробовать стоит. Петька повернулся к Василию Ивановичу. Но того, видно, больше интересовал Костыль. Хотя вид у него был совершенно невозмутимый, Василий Иванович поймал взгляд Петьки, подмигнул ему и успокаивающе поднял вверх ладонь.

Как только Петька убедился, что Василий Иванович не собирается обсуждать с ним эту тему, он повернулся к Костылю.

— Бюлютни расположены в тринадцатом и четырнадцатом блоке. Если хотите, можете посмотреть сами. Только смотрите не увлекайтесь. У нас сначала тест, а потом проверка. Часа на три, наверно. Ну что, идём? — бодро спросил он Костыля.

Бюлютни были расположены в тринадцатом и четырнадцатом блоке. Перед ними помещались три стола — для проверки, отдыха и еды, расположенные в строгом порядке. Возле каждого стояла удобная черная лавка и столик с набором мисок, салфеток и даже с ручной мясорубкой на длинном штыре. Другой мебели не было. Петькин стол располагался напротив столов других пользователей.

Петька сел, положил на стол ладони и с интересом поглядел на длинные страницы своих соседей. Первым оказался Степан. Он сидел перед раскрытой черной книгой. В ней, видимо, было много разного — Петька насчитал две страницы объяснений и три приложения. Степан сосредоточенно читал. До него было довольно далеко, но Петьке показалось, что он видит на странице свою перевернутую рожу. Рядом с текстом была картинка маркером: белый столб, густо исписанный красными стрелами, и слова «meta» — «бюлютни» — «irodymel» — это, наверно, рестораны, сообразил Петька. А дальше пошли совсем непонятные фразы. На соседней странице из инструкции было подчеркнуто: «Заполнив таблицу „Посторонним вход воспрещен“, отправьте заказ в силовые структуры». Петька покосился на соседние столы и прочёл, что то же самое относится и к другим занятиям.

Бюлютни, сказал Степан. Значит, и здесь закрытая тема. Понятно.

Степан тем временем поднял на него глаза. Петька встал с табуретки. Степан кивнул. Тогда Петька положил книгу на стол и повернулся. Не говоря ни слова, он пошёл к выходу. На улице было еще темно, пахло землёй и дымом. Василий Иванович всё так же сидел на водительском месте. Он завел мотор и стал смотреть в боковое зеркало, за которым белела Петровская площадь, куда недавно уехал Петька. Он больше не видел того переулка, по которому Петька шёл с Василием Ивановичем, и казалось, что всё это с ним произошло несколько часов назад. Бюлютни, подумал он. Может, у них там и правда туалет. Как же мне всё-таки не повезло с классом. Такая пустая улица... Ну ничего, мы еще попадем в самое их гнездо. И пусть они там остаются сидеть.

Бюлютни, подумал он. Опять эти буковки. Что же там было написано? И не получается вспомнить. Словно ветер унес слова в другой мир. А может, он просто выдумал всё это, хотя с другой стороны... Ну конечно, так и есть. Ведь это я сам. Я всё это выдумал. Представил себе улицу — и стал думать, что там увижу. И если бы я пошёл просто так, как ходил всегда, а не как обычно, ничего бы не случилось. А теперь я поехал не знаю куда — а дальше ехать некуда. Как эта буковка по-татарски — капи? Почему мне вдруг пришло в голову написать её по-татарски? Ну ладно, это всё неважно. Так я и знал. Поехали, поехали. Ах...

Скреполужниковск, сентябрь 2007 года. Поезд подошел. Из окна виден забор и дома по другую сторону.

Петька почувствовал, как его несёт. Стукнувшись головой о вагонную полку, он потерял ориентацию. Мир вокруг закружился, а потом начал медленно приближаться. Ветер со свистом пронесся мимо и потрепал Петьку по лицу. Он открыл глаза. Над ним склонился строгий проводник и с сомнением поглядел на Петьку.
Chieftain

Калигула послал преторианцев уничтожить бюлютни

Есть только один путь — войти в комнату, где занимаются этой процедурой, и призвать собрание к тишине, и поклясться, что до выборов она будет соблюдаться. Это нереально. Именно потому, что выборы начинаются с урны, все, кто за неё проголосуют, завтра окажутся в списках избирателей ТИКа. Такая конфигурация, согласитесь, попросту обречена на поражение — и она не только возможна, но и неизбежна. Но поскольку этого не видит автор (надо сказать, человек очень неглупый и практичный), никто не делает главного — не идёт на сознательный компромисс с ТИКом. Дело в том, что голосует не только он, а сразу все, сколько бы их ни было. Даже если у одного депутата есть полуграмотный дядя в Конституционном Суде, подписывающий ордера на арест всего руководства района, всем остальным наплевать, и они давно готовятся к такому моменту, словно заранее знают, что это случится. Думаете, ТИКу захотелось своих людей в Думу вернуть?

Нет. Просто людям хочется демократии и чистого воздуха — свобода им просто до смерти нужна. А ещё им хочется иметь доступ к талантливому преподавателю в частной школе, позволяющему им смело решать свои проблемы без участия начальства, этого таёжного философа, честно подменяющего реальную работу разговором о душе. Если у них так будет, все остальные станут просто мелкими буратинами. А потом им даже не надо будет ничего говорить: ТИК сам всё сделает. Он ведь тоже служит ЧУЖИМ людям, просто делает вид, что работает на интеллигенцию, а на самом деле кормит и одевает всех желающих. Вот смотрите: кто по-настоящему борется за права нищих и голодных? Вы. А кто больше всех кричит о правовом государстве? Да почти все. Иначе бы не существовали такие газеты, как "Права человека", "Независимое слово", "Русская правда" и другие. В чём же дело? Почему вы так возмущаетесь, когда кто-то пытается вас переубедить? Вы ведь можете объяснить, что ваша гражданская позиция тождественна позиции Антона Чубайса, пытающегося заставить ваш желудок работать. А можете не объяснять. Пока для вас существует закон, вы не можете критиковать общество, за которое вы боретесь. Когда вы перестанете понимать, что происходит вокруг, когда вы перестанете понимать, что же вы на самом деле хотите, вы перестанете слушаться ТИКа. Вас просто перестанут пускать на улицы и в метро. Вы начнете мёрзнуть под холодным весенним ветром. Вас станет на улицах очень мало. А через несколько лет вы вообще прекратите жить и состаритесь в собственной квартире. Всё. Конец.

День тайного скрепосования, сентябрь 1999 г., канун Прозрачности.

Петька завыл по-волчьи. Холодный ветер с реки обдавал его холодом — но у Петьки не было сил даже развернуться к ветру спиной. И тогда произошло то, что произошло… Это было, наверно, страшно — внезапно увидеть, что от тебя во все стороны бегут бесформенные, не похожие на тебя существа. Их было несколько сотен, может быть, даже тысяча. Это были те самые полулюди-полуобезьяны, которых Степан отправил на сходню идти к Генке Золотарёву. Они бежали, шумно хрустя костями, и от их вскриков казалось, что ветер стал ещё сильнее. Впереди всех мчались мужчины — высоко над головами в их руках были связки хвороста.
Chieftain

запугать СССР и народы всего мира

Зато всё связанное с месяцами меняется постоянно. И каждый день может быть новым. Точно так же эта формула отлично работает и с числами. Поэтому можно легко совместить календарный год в одном месте с январем. И делать всё, что хочется. Это и есть настоящая магия, о которой только что говорил Стив Джобс. Любой календарь есть амулет, который приносит удачу. Самый простой вариант — это мёртвый солнечный календарь. Можно сделать таким календарем специальную анимацию, которая управляет ходом стрелок. Я к этому клоню. Для этого нужно просто повесить календарь на стену рядом с видеомагнитофоном. И при каждом запуске этой анимации отслеживать время прихода указанного месяца на циферблат. Но на фига? В чем смысл? Затем, что в этом году у нас был март. Март выдался мерзкий. В начале недели пошел снег, а когда закончился, дождь лил как из ведра. Потом зарядил снег, пока мы торчали у Сета и обсуждали игру, не с кем было связаться по сотовому. А потом, как по заказу, началась метель и так было весь март. А теперь март всё ближе и ближе. Это знак. И мы его тоже знали — февраль. Мы ждали, когда он придет. Знак, который всегда с нами, и всегда на поверхности, если мы хорошо прислушаемся.

Подбросить бюлютни, заплатить ювелиру и запустить календари. Магия чисел. Почему именно февраль? Потому что май. Или вот такой парадокс — февральская погода. Тот год был неудачным, и, наверно, мы знаем почему. Дожди. На руке у главного путинолога страны белела татуировка: утка, несущая младенца. Может, дело было в этом? Поэтому стрелки часов, в конце концов, вернулись к июню. К июню 2012 года. В начале февраля. Дата, когда все должно было измениться.

Виноват. Мы просто обожали сравнивать и делать выводы. Но дальше этого не шли. Кто-то хотел вбросить бюлютни, кто-то копил валюту. Всем было наплевать на раскачивание ситуации. Только Алексей Нагвальный хотел впустить эту новую реальность в себя, стать той самой уткой. И теперь он возвращался. Мы ждали.

День общего скрепосования, сентябрь 2012. Скоро новый век.


— Обещание я выполнил, — сказал Гриша. — А дальше?

Петька тихо засмеялся. — Дальше, — ответил он, — иди во всеуслышание. Делай бизнес. В Австралии был такой зверёк — енот. Он ездил по лесу и раздавал подарки. А однажды приехал в Россию и подарил царю своему Бурбону бутылку водки. Кастанеда об этом умалчивает. Говорят, это была очень сильная магия. Но я все равно хочу сделать тебе подарок. Майские письма уже давно кончились, да и долларов в России нет. У меня есть письмо из Ялты. На английском. Здесь деньги.

Петька кинул в телегу сумку, и Гриша увидел пачку стодолларовых купюр, перетянутых чёрной резинкой. — Возьми. Ты же в Америке, — сказал Петька, — тут всякое возможно. В Америке правда всё возможно. Так вот, каждый месяц, когда я буду писать тебе, у меня будет появляться новая пачка стодолларовых купюр.

В Австралии были маленькие океанские острова. Почти все они были необитаемы. На одном из них и жил енот-оленевод. Кастанеда писал ему письма, посылая по почте ароматную рыбу и мохнатые шарфы. Дон Хуан прислал ему как-то вибрационную фотографию, на которой был индейский вождь, потрясающий своей бронзовой трубкой. Дон Хенаро подарил ему кассету космической музыки. Все они были адресованы жителям другого острова, над которым тоже вились бумажные голуби. Но енот был привязан к своему дикому острову. Олени берегли его.
Chieftain

(no subject)

Есть ещё такая же у адских индейцев, но совершенно другая... Ты — шаман, а у них есть одно сакральное понятие. Помнишь, я тебе говорил о «двадцати четырех состояниях Будды»? Это такие рисунки на коже. Они представляют собой как бы энциклопедию шаманских влияний на окружающий мир.

— Ну и что? — спросил я. — Ведь эти рисунки не имеют ничего общего с Мескалито, которого мы ищем.

Дон Хуан нахмурился. Вид у него был озабоченный. Мы помолчали. Я даже не заметил, что все это время он насвистывал.

Потом он сказал: Collapse )Напротив, дон Хенаро предупреждал нас о том, что нет ничего хуже для воина-инка, чем вечный мир и наслаждение. Толтеки всю свою жизнь сражаются за достижение этого недостижимого состояния. Поэтому нет ничего удивительного в том, что воин-инка может потерять свою душу. То, что дон Хенаро сказал про душу, относится к искусственному интеллекту, помогающему человеку справиться с материальной проблемой. А ведь душа есть у каждого из нас. Она зависит от мыслей и желаний, которые мы испытываем к жизни и людям. Поэтому нет никакого смысла уходить в этот гадюшник для воинов, принося в жертву своё самое ценное. Понятно, что каждый из нас может сколько угодно работать над собой и совершенствоваться, чтобы сделать счастливым другого. Толтеки утверждают, что все наши проблемы связаны с чувством личной неудовлетворённости. С чувством собственной ущербности. Эта неудовлетворённость и является причиной болезней, неудач в любви, измен и смерти. Эта же неудовлетворённость в состоянии войны и обусловлена сутью этого мира. Именно из-за неудовлетворённости, накопившейся в нашем мире, материальная иллюзия и становится тем, что мы называем «бренным миром». Трудно представить себе мир, где понятие времени отличается от реальности. Трудно представить себе мир, где любовь в обмен на чакры вообще не нужна. Трудно представить себе мир, где в общении с природой человек обретает подлинное счастье. Но вот с войной дело обстоит иначе. Даже самую безнадежную битву выигрывают те, кто сохраняет разум и способность к критическому анализу. Даже самую жесточайшую бойню выигрывают те, кто отделяет зомбическое уравнение смерти и бытия от себя и своих близких. Даже самую ужасную бойню выигрывают те, кто не растрачивает энергию на чувство тупого страха, а концентрирует её в чём-то настолько страшном, что даже жизнь после этого кажется не такой уж и невыносимой. И тогда этой энергии оказывается достаточно для победы над тем, что так и норовит сбить с намеченного пути. Тогда эти эмоции становятся своего рода катализатором. Тогда дон-кихотская отвага оборачивается смертоубийством и торжеством человечности. Именно по этой причине у татаро-монголов была настолько развита доктрина «Шайхи», что впоследствии мы, уцелевшие после Куликовской битвы, даже продолжали её в военной форме. Последней величайшей метафизической битвой человечества является битва на Поле Куликовом. Толстой искал свою Оптину Пустынь, а мы, воины-инки, сегодня работаем на Поле Куликовом. Нам противостоит Мрак, и в этом его собственная глубочайшая и почти единственная метафизическая правота. Мамай ведь был просто современным кочевником, который хотел объяснить Западу, что разум – в том числе и человеческий – это такая страшная сила, которая способна уничтожить весь мир. Запад зажрался в феодализме и, забыв про Золотую Орду, про Синюю Орду и про Советский Союз, продолжает и сегодня считать себя пупом земли и, чего доброго, снова попробует оседлать монгольское «я». Вот почему мы говорим, что есть Мрак. Вот почему он побеждает. И вот почему русские – это люди с Большой Телевизионной Энциклопедии. Командирская зарука, неуставная строевая песня, солдатский патриотизм, походная кузня – это всё просто слова. Это всё тот же вульгарный поверхностный имперсонализм, модный в начале века. Но сейчас, на поле Куликовом, всё будет по- другому. Мамай, старый чёрт, был в молодости таким же русским, как и я. И вот что я вам скажу – мы, имперсоналисты прошлого века, почти ничего не понимаем в том, что делают сейчас русские персоналисты. Но командирская зарука, пролетарская казарменная песенка, солдатская любовь к Родине и рабочая солидарность – всё это давно стало частью русской души. Частью национального, так сказать, «вундерваффе». Теперь мы умеем творить магию русской души и прикладывать её к реальности. Мы больше не только почти не замечаем того, что творится на нашей родине, но даже и не можем себе представить – как это могло случиться. Но именно по этой причине без нас с вами вряд ли справились бы с тем, что сейчас происходит. Мы своего рода “невидимая рука рынка”. Мы – тот самый „пуп земли“, на котором держатся государственные финансы, фундаментальные исследования и так далее. Но в настоящий момент не следует изображать ситуацию в таком свете, будто это руководство заговорило языком, на котором говорят политики, уже не важно – какие. Руководящая и направляющая роль русской души заключается именно в её простоте. Есть русская душа – есть общество. А дальше будь что будет. Русский – это то, что будет.

Скреподарослав, сентябрь 2007, Испания, Ерецкий институт прикладной антропологии. (Русский человек, с. 153–154.)

Петька тоже начал было участвовать в разговоре, но тут же вспомнился доклад Капустина о экологии, и Петька окончательно умолк. Понять его было можно. Каждому русскому человеку свойственна эта черта. Всякое научное исследование начинается с тщательной психологической подготовки.
Chieftain

Сцена в штабном вагоне

«Нагвальнята Дона Хуана» или «Карма Великой Матери». Рассмотрите простую последовательность ассоциаций. Внимательно следите за происходящим в вашем внутреннем диалоге. Не смотрите в книжку, читайте просто про себя. Часто, чтобы найти там что-нибудь, вы будете вынуждены глядеть на блестящий на солнце золотой медальон. Если его там нет, верните цепочку в углубление и найдите медальон где-нибудь в другом месте.

Скрепосование в хрустальном свете. (Позволяет увидеть скрытое значение вокруг предмета. Иногда упоминается как два описанных выше вида скрепосования). Мысленно окружите образ свернутой в трубку серебряной бумагой.

Затем медленно разверните ее, стараясь не отрывать руки от бумаги. Скрепы распрямляются и выталкивают лист из сундука. У вас получится восковая дощечка со стихами. Прочитайте их вслух, не сбиваясь. Когда они кончатся, сложите их и спрячьте. Мысленно повторяйте их снова и снова, пока будет звучать мелодия. Вот так вы проникнете в тайну «Нагвальнят Дона Хуана». Она непостижима и неописуема словами, но это и неважно.

Важно то, что за ней стоит. А за ней всегда есть спрятанный ответ, возможно, в виде образа свернутой в трубку серебряной бумаги. Скрепосование не обязательно должно быть связано со звуком, но в любом случае звуковое его приближение к скрытому знанию наиболее очевидно. Текст на поверхности может быть записан тихим голосом или на бумаге. Но если слоговой знак «а» на серебряной дощечке читается тихо, это очень хороший знак. Слова об этом должны быть скрыты в узком пространстве между звуками и смыслом.

Скрепы нельзя слишком сильно растягивать. Они при этом могут сорваться с петель, а потом упасть. Поэтому о каждом шаге, который вы делаете, следует заботиться так, чтобы они входили в резонанс с музыкой, создаваемой вами самим. Пусть звуки вступают в контакт друг с другом и тем самым раскрывают смысл. Пусть согласные легко цепляются друг за друга. Пусть слоги подбираются в естественном, почти не измышленном сочетании. Пусть скрепы не выходят за пределы слова. Пусть звуки вашей жизни плывут вместе с тем, что вы хотите сказать другим, вместо того чтобы отдаляться от них. Пусть гласные мягко задевают за согласные, закрывая ими то, что хотели сказать. Пусть дифтонги меняются, как картины в калейдоскопе. Добавляйте только звуки, ничего не добавляя.


Петька, сидящий перед зеркалом в плаще с капюшоном, повторяет для меня эту «Балладу огней». Я сижу с ним рядом на большом удобном кресле. В тамбуре уже начинает темнеть. Василий Иванович ждёт нас в штабном вагоне, одетый в плащ и большую шляпу с длинной вуалью. Под вуалью — небритый подбородок и воспалённые глаза. Он читает нам «Парцифаля». Перед ним — бутылка шампанского и несколько бокалов. Петька по-прежнему читает. Василий Иванович делает знак рукой, чтобы я встал. Я встаю. С первым звуком он прикладывает палец к губам. Я начинаю петь. Петька подхватывает, подпевая мне. Голос у меня почти не изменился, может быть, оттого, что теперь я не отдаю себе в этом отчета. Я пою про Париж, который я вижу в глубине зрачков и в снах, про пять тысяч персонажей, из которых некоторые вполне реальны и мне самому, про судьбу, про себя самого и про то, что мир кончается на площади Звезды в созвездии Скорпиона. Котовский слушает меня долго, потом выхватывает у Петьки книгу и бросает ее на пол. Петька тоже бросает книжку на пол, но я успеваю поймать ее и сунуть себе в сумку. Мы смотрим друг на друга в упор, и я думаю, что он скорее всего не знает, что я начал петь, потому что у меня на лице написано то же, что написано на его лице. Но через несколько минут он бросает сумку на пол, поднимает стакан с шампанским, выпивает и смотрит на меня, как на дона Румату. С нами здоровается Анечка, и я делаю рукой ответный знак. У нее длинное лицо с немного удлиненными губами. Глаза карие, волосы прямые, на лбу длинная прядь, как у моей матушки. От Анечки пахнет жасмином. Петька что-то говорит ей по-немецки, но она только улыбается в ответ. Котовский вопросительно смотрит на меня. Я делаю большие глаза, пожимаю плечами и отрицательно качаю головой. Котовский понимающе кивает. Мы садимся за столик возле окна. Василий Иванович что-то шепчет Анечке на ухо, она смеется и делает вид, что поправляет платок. Петька начинает что-то говорить, но Василий Иванович останавливает его взглядом. Все четверо смотрят на меня. Потом Анечка поднимает глаза на портрет Карла Маркса, висящий у нее за спиной, и некоторое время разглядывает его, сомневаясь , надо ли ей поворачивать голову в мою сторону. Наконец, она поворачивается ко мне.

Петька говорит мне: «Вот вы, товарищ комиссар, говорили, что, мол, коммунизм — это движение, мобилизующее творческие силы личности для сотворения нового мира. Это так. Вот только ведь об этом новом мире уже все сказано. А из того, что об этом все сказано, выходит, что, как видите, ничего еще не сделано. Мы, ведь, то есть мы, мы с Анечкой, понимаем эту самую жизненную правду, потому что с ней не особо-то и поспоришь. Ведь так?» Анечка кивает. Петька вопросительно смотрит на меня. Я говорю: «Поясню. Видите ли, Петька, человек существо социальное. Я хотел объяснить, что для меня человеческое творчество не есть самоцель, а есть просто один из способов самовыражения». Петька, в свою очередь, говорит: «Хорошо, Дмитрий Андреевич, а теперь объясните, зачем тогда вы работаете, если сами себе противоречите в наипростейших вещах?» Анечка говорит: «Мы не противоречим, Петя, а рассуждаем». Я отвечаю: «Пожалуй, рассуждаем. А вот вы, Петр Семёнович, не рассуждаете? Видите ли, так ведь мир устроен, что никто и не пытается в нем разобраться. Так давайте просто наберем банок из-под пива и будем вместо этого думать, на что они будут похожи». Петька кивает. Котовский стучит вилкой по бутылке. Он явно хочет добавить, но передумывает. Я говорю: «Что же тогда получается? Этот ваш мир и есть порождение художественного вымысла? Я-то думал, может, здесь следует искать общественные корни». Петька опять кивает. Чапаев говорит: «Вы что, совсем не понимаете, о чем речь? Люди либо исследуют мир, либо используют его в своих целях. А заниматься надо одним – переделывать мир под себя. Даже если мир оказался в чем-то несовершенным, его надо переделывать и переделывать». Я тихо спрашиваю Котовского: «Но, однако, какой же смысл тогда что-то переделывать? Пусть оно само по себе и есть всё то, что его окружает». Котовский кивает, но молчит. Так проходит несколько минут. Мне вдруг приходит в голову, что наше общение с Чапаевым носит явно не аналитический, а скорее стилизационный характер. Но я не решаюсь спорить. Затем Чапаев начинает рассказывать про Апокалипсис. Петька согласно кивает. Я вижу, что Чапаев не вполне в себе, и закрываю глаза. Бой на станции Самара для меня не более, чем игра воображения, примерка новых исторических масок, которые приходилось надевать. Но меня очень злит то, что Петька позволяет себе вести себя, как закоренелый либерал, начитавшийся западных моралистов. Либеральная тусовочка обязательно должна защищать свои позиции, с жаром говорит Чапаев. Мне кажется, он совсем не прав, но Петька обижается. Нет, говорит он, есть еще одна, куда более важная истина, о которой я тоже должен рассказать. По его мнению, разложение большевистской России было связано с изменениями, которые с ней произошли, — в том числе, с её внутренними политико-экономическими реформами. А это, добавляет он, может рассматриваться как ключевая причина дальнейших событий. Впрочем, он не отрицает, что причины этих перемен могли лежать и в разнузданном идеологическом соперничестве: в конце концов, большевизм был не просто антисоветским режимом, он был маргинальной формой идеологического конфликта. Но главная причина заключалась в другом. Петька ожесточённо чешет лысину, и я догадываюсь, что речь идёт о кукловодах из США. Лекала заокеанских кукловодов, говорит он, действовали через океан: те, кто лучше работал с кукловодами, опережали на несколько шагов других, а те кто работал с кукловодами плохо, создавали им альтернативу, превращая антикоммунистические митинги и демонстрации в устойчивые, хоть и не слишком последовательные, изменения на демократическом направлении. И большевики, в конце концов, споткнулись о зеркало. Все замолкают, лишь Петька продолжает водить по лбу большим пальцем и постепенно сползает вниз по спинке кресла. Чапаев медленно поворачивает лицо в мою сторону, смотрит на меня и ухмыляется.

— Товарищ Фурманов, — говорит он, — спасибо, что вы так точно ухватили мою мысль. Только вы посмотрите на неё со стороны! Представляете, сколько людей было у нас, к примеру, в двадцатом году? Тысяч пятнадцать? А теперь? А теперь? Вот оно, второе зеркало коммунизма, глядите! И он торжественно кивает на экран телевизора, где проступает нечто ещё более тёмное, чем космос на ночном небе. Чапаев указывает на свой шишковатый череп и трогает усы. Я смотрю на него, а он начинает давиться смехом.

— Дон Хенаро, — говорит Чапаев, — для вас, выходит, есть ещё одно зеркало? Теперь, надо полагать, вас интересует, есть ли оно у нас? Может, всё-таки вспомните? Мы все с вами, все двести пятьдесят миллионов людей, одинаково смотрим на мир. Если вы видите в наших сердцах что-то хорошее, то, безусловно, это и есть коммунизм. Но мы так глубоко вросли в землю, что практически ничего не видим. И нам порой очень трудно разобраться в собственных чувствах. Фурманов напишет книгу под названием «Чапаев и Пустота». Литература всегда была моим слабым местом. Я, естественно, прочту её. А вы, дон Хенаро, что вы собираетесь написать?

Котовский, сообразив, что Василий Иванович обращается к нему, делает вежливое лицо и молча кивает на экран телевизора. Он ещё не понимает, что произошло. Чапаев улыбается — как всегда, страшно и загадочно. Петька ощущает неладное. Я вижу в его глазах страх. Анна явно в панике. У вас, думаю я, последняя возможность попытаться спасти своё шоу. Я точно знаю, что книгу под названием «Чапаев и Пустота» написал не я. Это был другой писатель, о котором знают очень немногие. Итак, попробую сыграть на вашей нерешительности. Анна, как только Чапаев начнёт разговаривать с Котовским, постарайтесь отвлечь его на что-то постороннее. Например, скажите, что вы знаете, сколько человек могут одновременно печатать на одном компьютере. И один ли этот компьютер, или они работают параллельно. Это должно его отвлечь. Помните, он искренне верит, что пустотность абсолютна. Помните, что здесь его ничто не сможет разубедить. Во всяком случае, пока он в хорошем настроении. Котовский думает, что он дон Хенаро, а Чапаев — дон Хуан. Петька думает, что он Чапаев, и думает, что все остальные — глупые пустотелые звери, которые делают все, что он им скажет, не задавая лишних вопросов. И Анна думает, что они думают, что она здесь, чтобы произвести на них впечатление. Но в глубине души они уверены, что она здесь из-за них. Я вас прошу, Анна, отвлеките Чапаева на полчаса. Я в это время буду работать над комментарием. Заодно попробуйте вызнать, почему именно он написал про любовь. Потому что именно в ней его надежда. Его слово о любви — это ключи к вечности, за которые он ухватится в последнюю секунду. А она у него одна. Понимаете, Анна? У вас это получится легко. У вас просто не может не получиться.