November 5th, 2020

Chieftain

Прохныч поздравляет Пригова с ДР

......
И, может, уже где-то, в бреду,
приближается к тишине и огню,
среди гор и снежных верфей,
то, что звали Ноем и Камю.

Слышишь — музыка стихов?
Она не скажет,
что весна в саду.
Она, как на суше ночные птицы,
кричит с ветвей:

«Неужели наконец в прозе то самое, что
мерещилось и ещё мерещится на дне
души?..» И я отвечаю: «Да, да!»– потому
что не в прозе, а в стихах ты, читатель.

И когда ты,
думая так, идешь, отряхивая с
пальто и пиджаков зимний
сор, видишь надпись на стене: «Поэты…»
Ты, конечно, не станешь читать её,
а подойдешь к окну, вставишь щёточку
в рыжее пятно газона,
откроешь форточку,
и вечерний город, прорисованный
на небе бледными облаками,
веющий ледяной свежестью из труб,
привстав на цыпочки, спросит: «Чьи это стихи?»

Не мои, отвечу я и уйду.
Отвратительное действие нищеты
приводит к настоящей поэзии.
Chieftain

Интерлюдия

Уж то лепо ли на красоту свою глядеть? В поле зеленехоньком или в синем море? В Ерусалиме? В монастыре каком, или во гноище каком? Ах, хороши очи, ах, лукавы уста, ах, юны груди, ах, пухлы… Пышна златоверхая, и любезны стопы, и остры локотки, и костисты плечи, и вежественна поступь, и сама мягка, и очи скромны, и тих лик, и конь под нею весел и резв, и на стременах налит, и в узде она говорит: «привяжу я к седлу светлого сокола. Он донесёт до рая». Наглядевшись, ну что можно еще сказать? Очитала – нагляделась, вызнав про красавиц всё, что про них сподручно знать.

И вдруг — словно роса на ясное летнее утро. Запала в сердце песня – то ли роса, то ли слёзы. Подумала, подумала — и пошла опять к Тому, кто Всё Знает. И спрашивает: «Можно ли на красоту свою глядеть?» «Можно, — говорит Тот. — Только ни один монастырь не стоит этой красоты». Тогда улыбнулась и пошла. И вроде бы знает, что спрашивать, а все-таки спрашивает. И понял Тот, Кто Всё Знает. «Спи, милая, — говорит. — Иди, посмотри». Наутро встала и пошла. Спустилась в подземелья. Смотрит, а там статуи какие-то, в кадушках да в стойлах. И все говорят. И всё пляшут. И все улыбаются. И тоже всё знают, что спрашивать. И тоже все про любовь говорят. И все хороши собой. И тоже всё про своё поют. И тоже про красоту. Но что такое красота, а что такое жалость, не говорят. И сама не знает. А Тот, Кто Всё Знает, сидит тут же и посмеивается. Попрощалась с ними и пошла себе домой. Сказала мужу с сыном — пускай когда подрастут, идут учиться. Чтобы, значит, знать, что они там спрашивают и где им отвечают.

А сама себе улыбнулась — и пошла себе спать. Под утро просыпалась и улыбалась. И опять просыпалась, и всё улыбалась. Просыпалась, улыбалась и спала. И опять просыпалась. И так до самого вечера. И уже спать хотела. А потом увидела дверь, а за ней темная комната. И поняла, что это и есть та самая комната. И вошла. И поглядела. И улыбнулась. И была там та же комната, только на двери другая ручка.
Chieftain

Эпиграф от Прохныча

(1997)

ЧИТАТЕЛЬСКИЙ ТЕЛЕФОН (521–522) Телефонный разговор из Копенгагена.

(Гамлет. Пер. с англ. Д. Мережковского)
Я понимаю, что тот, кто принимает записки, особенно написанные в военное время, достоин особого уважения.
(Гамлет. Пер. с англ. М. Лозинского)
Мое письмо, несомненно, покажется вам (надеюсь) глупым и болезненным. Только очень прошу, отнеситесь к нему с пониманием. Человек я немолодой и умный. И я хочу, чтобы вы меня поняли.
(Гамлет. Пер. с англ. С. Шервинского)
Я не знаю, о чём вы говорите. О чём здесь можно говорить?
(Гамлет. Пер. с англ. Т. Щепкиной-Куперник)
Я буду рад услышать от вас ответ, которого жду. Надеюсь на ваше понимание.
(Гамлет. Пер. с англ. Т. Щепкиной-Куперник)
Говорят, что мы живём в той стране, где люди потеряли чувство юмора. Это правда? Может быть, лучше сказать, что нам его в спешке забыли вернуть? Извините за каламбур.
(Гамлет. Пер. с англ. С. Шервинского)
Прошу простить меня за то, что я редко показываюсь вам на глаза. Все больше бываю в разъездах, да ещё и сижу в своем кабинете.
Chieftain

Продолжает поздравлять

Лишь друг, я знаю, скажет, что беда моя
– вина, и я склоню лицо.

Увы, через минуту вспомню опять,
что пить не следует и о том писать.

Где сотрапезник, с кем я раньше пил?
вокруг лишь дуновение ветрил.



Что мне теперь на свете светить?
закуска ушла, окна без слез.
вина грамм не возьмет, вода – не беда.
так с кем же вместе я пил? Увы, с этим.


с ветром в снежном поле полощется грусть.
и вот не тем мне закусить бы не лень…
Смотрю на улицу – все тихо на ней,
но дом потемнел от тучи черной.


какая ж мысль мне вертится на ум?
какая ж радость мне глядит в глаза?
Нет, видно, впрямь не тем мне закусить не лень.


хоть раньше не ел и пил я хорошо.
так что ж это, а? Что ж это за тьма?
а это душа моя в земную тишь
глядит из черного стекла.
так что ж это, а?

Что ж это за глушь?
с неба ль жизнь мне нынче видна? В том-то и дело,
что так же, как в детстве, я сир.
Сир,
без стихов, без души. Сир, как тундра зимой.
то тьма, то утро, то вечер – такое ж.
а может, это небосвод с землей?
Небосвод. Сир.

А мы, со всех сторон окружась тьмой, внемлем
себе же самим, шутя, внимаем сами.


Молча смотрим со дна и всё ж с собой глядим.
и вдруг:
солнце впереди, но не видно стен.
И нет – была, да вся ушла.
а там – луна, да тоже не видна.


И – там!
и вот опять – дома, фонари, тишь,
и опять – опять одна и та ж.
Пора б уж привыкнуть.